23 апреля
Подвинул вперед Арапчонка, сидящего возле лошади; кажется, достиг совершенно неожиданного эффекта, приближающего картину к первоначальному замыслу, который мало-помалу ускользнул было от меня. К несчастью, очень часто бывает, что техника, или трудности, или даже второстепенные соображения совершенно изменяют начальный замысел. Первая мысль, набросок, являющийся как бы яйцом или зародышем идеи, обычно очень неполон; в нем, если угодно, уже содержится все, но надо развернуть это все, представляющее собой не что иное, как сочетание разных частей. То, что делает этот набросок выражением самого существа замысла, заключается не в отсутствии деталей, а в их полном подчинении основным линиям, которые должны выступить прежде всего. Самая большая трудность, таким образом, заключается в том, чтобы при выполнении картины вновь жертвовать деталями, которые в то же время образуют самую композицию, ткань картины.
Не знаю, может быть, я и ошибаюсь, но мне кажется, что даже крупнейшим мастерам приходилось усиленно преодолевать эту трудность, наиболее серьезную из всех. Здесь яснее, чем где-нибудь, обнаруживаются невыгодные стороны стремления, порожденного кокетством или погоней за изяществом, придавать деталям слишком большое значение; впоследствии горько сожалеешь, когда приходится принести их в жертву ансамблю, которому они вредят. Всех мастеров легкой и искусной манеры, всех этих виртуозов торсов и выразительных голов именно здесь подстерегает неудача в триумфе. Картина, состоящая из ряда отдельных составных частей, старательно отделанных и размещенных рядком, кажется шедевром и верхом искусства до тех пор, пока она не закончена, то есть пока не покрыто все полотно, ибо для этих художников, выписывающих всякую деталь, помещенную на полотне, заканчивать — значит полностью покрыть все полотно живописью. Глядя на такую работу, идущую без всяких задержек, на эти составные части, вызывающие тем больший интерес, что только они одни пока доступны обозрению, мы испытываем невольное изумление; но когда положен последний штрих, когда архитектор всего этого нагромождения раздельных частей выведет кровлю своего несвязного здания и скажет последнее слово, тогда повсюду обнаруживаются пробелы и излишества, равно как и отсутствие какого-либо единства.
Интерес, вызываемый отдельными предметами, потонет в этой путанице; то, что казалось простой точностью письма, покажется сухостью, вызванной полным нежеланием чем-нибудь пожертвовать. Сможете ли вы тогда в этом почти случайном соединении разрозненных частей, лишенных необходимой связи, получить то мгновенно охватывающее вас впечатление, тот первоначальный набросок идеального замысла, которые художник проводит и схватывает в первый момент вдохновения? Для больших мастеров этот набросок — не сновидение, не смутная греза; он есть нечто другое, чем сплетение едва-едва ощутимых линий; одни только великие художники обладают прочной исходной точкой, и вот к этому-то наиболее чистому выражению идеи они и возвращаются с таким трудом, после долгого или быстрого завершения работы. Посредственный же художник, погруженный только в свое ремесло, разве может достигнуть того же с помощью всех этих трюков с деталями, заслоняющими идею, а не делающими ее яснее? Невероятно, до чего смутны первые элементы композиции у большинства художников! Откуда при окончании картины может у них возникнуть забота о возвращении к начальной ее идее, когда этой идеи у них вовсе и не было?
Свободное копирование
