Эжен Делакруа. Дневник - 496

Воскресенье, 29 мая

Все эти последние дни протекли очень быстро — наполовину в работе, наполовину в прогулках, но последние два-три дня идет дождь, и я меньше выхожу. То мне хочется выкинуть статью о Пуссене в окно, то снова принимаюсь за нее, в ярости или в здравом размышлении.

Г-жа Барбье, приехавшая сюда на день, несмотря на ужасную погоду, пригласила меня на обед; разговор с этой умной женщиной доставил мне удовольствие и удовлетворил назревшую потребность в обществе. Но и ум нуждается в известной светскости, которую грубияны наших дней могут критиковать, но которая придает разговору необходимую пикантную приправу.

Нашим отцам, должно быть, хорошо жилось, так как эти манеры были гораздо более распространенными в то время, и остаток вежливости, который уцелел еще в нашей нации, вопреки грубости, захватывающей все кругом, показывает, каким было настоящее общество. Для тех, кто чувствует этого рода очарование, не существует материального прогресса, способного его компенсировать. Нет ничего удивительного, что теперь свет находят пошлым!.. То, что теперь называют этим именем, действительно скучнейшая вещь, какую только можно себе представить. Какие развлечения могут вас ожидать у раз-богатевших торговцев, представляющих собой почти все, из чего состоят высшие классы? Что может быть глупее контраста узких идей прилавка, борющихся с желанием казаться светскими людьми? О чем смогу я, например, говорить с г. Миноре, у которого нет ни образования, ни потребности в беседе?

Следовало бы беречь немногих, случайно уцелевших обходительных людей; с обходительными людьми непринужденность очень приятна. Но фривольность в салоне у людей, только что прибравших прилавки и заперших счетные книги в шкаф, чтобы заняться устройством бала, нарядить приказчиков в праздничные платья и заставить их предлагать руку дамам,— нет, я предпочитаю крестьянскую пирушку!

Возвращался около десяти часов; под дождем вся эта свежая зелень издавала восхитительный запах; звезды сверкали, но этот запах был лучше всего. От самого огорода Жибера и вплоть до Кантине я ощущал аромат моей юности, такой сильный, такой чудный, что не могу его сравнить ни с чем. Пять или шесть раз я прошелся взад и вперед; не мог никак от него оторваться. Он мне напомнил запах одного маленького огородного растения; я видел его в Анжервиле, в саду Кастильона старшего; на нем вызревает нечто вроде плода, лопающегося, когда его срывают.

Сегодня вечером г-жа Барбье говорила мне о Полине Вийо; хотя в ее суждениях и проскальзывала некоторая, может быть справедливая, враждебность, все же этот разговор заставил меня глубоко вдуматься в ее характер, в ее преданность, в привязанность ко мне и в мое чувство к ней; есть люди, которые родятся близнецами; воспоминание о ней мне приятно и всегда меня трогает.

Продолжение того, о чем писал вчера, в воскресенье. Мало людей, с которыми я не мог бы сойтись; их мало потому, что если у меня самого есть желание нравиться, то почти не найдется таких, которые не пошли бы мне навстречу. Я стараюсь припомнить самых неинтересных людей, и мне кажется, что простого желания отнестись к ним как можно лучше достаточно для того, чтобы их собственное тепло — а я имею в виду самых холодных и угрюмых — проступило па поверхность, обнаружило себя и стало отвечать нам и поддерживать наше расположение. Из того, что их скоро забываешь и что воспоминание о них не зажигает в нас ни малейшей искры чувства, не следует заключать, что мы неблагодарны, а они корыстолюбивы. Это два металла, два тела, инертных, пока они врозь, но дающих при соприкосновении вспышки огня. Разлучите их — и они тотчас впадут в бесчувственность.

Когда я думаю о Пьерре, о Ризенере, но не вижу их, я подобен холодному металлу. Когда же я с ними, проходит несколько мгновений, тает первый лед, и я понемногу вновь обретаю волнение прежних лет и таю возле них... Моячет быть, они и сами бывают удивлены, чувствуя то же самое, однако держу пари, что я дольше, чем они, сохраняю эту искру воспоминаний. Никакие низкие расчеты не отдаляют меня от них. Когда я вижу во сне моих врагов, вид которых наяву неприятен мне, мне снится, что я дружески разговариваю с ними, и я чувствую удивление, видя их такими милыми; с наивностью ясновидящего я говорю себе, что их недостаточно ценил, был к ним несправедлив, и даю себе обещание разыскать и повидать их. Значит ли это, что во сне я улавливаю их достоинства, а проснувшись, в силу моей злобы, если у меня ее даже меньше, чем у них, упорствую в желании видеть одни их недостатки? Или же просто я сам становлюсь лучше во сне?