Шамрозе, четверг, 6 мая
Пишу, прислонясь спиной к забору, у корней большого дуба в аллее Эрмитажа. Приехал вчера, 5-го, в среду, в Шамрозе, чтобы провести здесь два-три дня и устроиться в моем новом помещении.
Около четырех часов пошел по дороге в Суази для возбуждения аппетита. Увидел следы разлитой по пыли воды, как будто из воронки; это заставило меня вспомнить прежние наблюдения, сделанные в разных местах, относительно геометрических законов, управляющих явлениями этого рода, представляющихся невежде простым делом случая. К ним относятся, например, следы, оставляемые морем на тонком песке пляжа, какие я видел в прошлом году в Дьеппе, а раньше — в Танжере. Эти следы, при всей своей неправильности, являются повторением одних и тех же форм; но, по-видимому, действие воды или свойство песка, на котором остаются эти отпечатки, определяют их видоизменения в связи с местом. Так, в Дьеппе эти следы, имеющиеся на местах, где вода застаивалась отдельными озерками, разбросанными на далеком расстоянии друг от друга, среди маленьких скал и на очень тонком песке, прекрасно изображали самые волны моря. Если бы их скопировать, то с помощью соответствующей раскраски можно было бы дать представление о движении волн, которое так трудно уловить. В Танжере, наоборот, на сплошном пляже, вода, отступая, оставляет отпечатки в виде маленьких бороздок, которые поразительно напоминали полосы на шкуре тигра. Следы, которые я вчера нашел на дороге в Суази, совершенно точно изображали ветви некоторых деревьев, когда они безлиственны. Главной ветвью была сама пролитая вода, а маленькие ветки, шедшие в обе стороны, получились от брызг, разлетавшихся в обе стороны.
Большинство ученых внушает мне ужас: я как-то сказал, что они толпятся в прихожей святилища, где природа таит свои сокровища, ожидая, что наиболее ловкие приоткроют туда дверь. Пусть даже какой-нибудь знаменитый астроном, датский, норвежский, немецкий,— некий Борзебилококантус,— откроет при помощи своей зрительной трубы новую звезду, как недавно было об этом объявлено, и сословие ученых с гордостью занесет в списки это открытие,— все же нет еще такой зрительной трубы, которая смогла бы им показать соотношение вещей.
Ученым следовало бы жить только в деревне, ближе к природе, они же больше любят болтать, сидя за зелеными столами академий и институтов, о том, что вам уже давно известно так же хорошо, как и им. В лесах, среди гор, вы наблюдаете, естественные законы и ни шагу не сможете сделать, не приходя в глубокое восхищение.
Животные, растения, насекомые, земля и вода — все питает ум, стремящийся к познанию и определению управляющих этими существами законов. Но господа эти находят простое наблюдение недостойным их гения. Они хотят проникнуть дальше и изобретают системы, черпая их из глубин своих кабинетов, которые они принимают за обсерватории. Кроме того, ведь совершенно необходимо посещать салоны и получать кресты и пенсии, а эта наука далеко не проста и стоит всех других.
Я сравниваю писателей, обладающих идеями, но не умеющих их привести в порядок, с теми вождями варваров, которые вели в битву полчища персов или гуннов, сражавшихся наугад, без всякого порядка, без объединенного усилия и потому не достигавших никакого результата. Плохие писатели одинаково встречаются равно как среди тех, кто обладает идеями, так и тех, которые их лишены.
Очаровательная прогулка в лесу, пока дома шла уборка. Тысяча различных мыслей возникает среди этого общего ликования природы. На каждом шагу я расстраиваю свидания — следствие весны; шум, который я произвожу на ходу, спугивает бедных птиц, отлетающих непременно парами. О, птицы, собаки, кролики! Насколько эти скромные профессора здравого смысла, безмолвные и послушные вечным законам, выше нашего пустого и холодного знания! Это пробуждение всей природы: она раскрыла двери для любви. Все покрывается зеленеющими листьями, родятся новые существа, чтобы населить этот помолодевший мир. Интерес к науке пробуждается у меня здесь сильнее, чем в городе. Эти глупцы-ученые сидят у себя в кабинетах; они считают их святилищами науки. Они заставляют присылать себе скелеты и засушенные травы, вместо того чтобы видеть их обрызганными росой. Вот я сижу на сухих листьях в овражке, близ большого дуба, в аллее Эрмитажа.
В середине дня я все еще испытываю упадок сил, который вызывается пищеварением.
Возвращаясь после этих утренних прогулок, я как-то меньше расположен работать, или, лучше сказать, совсем не расположен.
Свободное копирование
