Пятница, 22 марта
Письмо Вольтера, в котором он но поводу Отца семейства Дидро восклицает, что все распадается, все гибнет; он сравнивает свое время с временем Людовика XIV. Он прав. Виды искусства смешиваются; мелочность и бытовой жанр приходят на смену строго разграниченным жанрам, сильным эффектам и простоте. Прибавляю, Вольтер уже жалуется на дурной вкус, а он, так сказать, еще примыкает к великому веку; во многих отношениях, он и достоин, принадлежать к нему. А между тем вкус к простоте, которая есть не что иное, как сама красота, уже исчез. Каким образом современные философы, написавшие столько прекрасных вещей о постепенном развитии человечества, согласуют в своих системах этот упадок созданий человеческого духа с прогрессом политических учреждений? Не входя в рассмотрение того, насколько этот новейший прогресс, в самом деле является тем благом, за какое мы его принимаем, все же несомненно, что человеческое достоинство возросло, по крайней мере в писаных законах; но разве люди впервые сообразили, что они не скоты, и в соответствии с этим заставили изменить способ управления собой? Этот пресловутый современный прогресс в политическом строе есть, таким образом, не что иное, как эволюция, явление определенного момента. Завтра мы можем броситься под иго деспотизма с той же яростью, с какой мы стремились сбросить с себя всякую узду.
Я хочу этим сказать, что в противовес всем этим странным идеям бесконечного прогресса, введенным в моду Сен-Симоном и другими, человечество развивается по воле случая, что бы по этому поводу ни говорили. В одном достигнуто совершенство, в другом царит варварство. Фурье не желает оказать человечеству чести признать его совершеннолетним. Для него мы только большие дети; во времена Августа и Перикла мы были еще в пеленках; при Людовике XIV, с Расипом и Мольером, мы едва начали лепетать первые слова. Индия, Египет, Ниневия и Вавилон, Греция и Рим — все это развивалось под солнцем, приносило плоды цивилизации в такой мере, какую с трудом может вместить воображение современных людей, и все это погибло, почти не оставив следа; то малое, что уцелело, и есть все наше наследие; мы обязаны этим древним цивилизациям нашим искусством, в котором мы никогда не сравнимся с ними,— немногими правильными идеями относительно всего окружающего, немногими непоколебимыми принципами, которые до сих пор еще управляют нами в науках, во врачевании, в управлении, в зодчестве, даже в самом мышлении. Они наши учителя, и все открытия, сделанные благодаря случаю и давшие нам превосходство в отдельных областях науки, не смогли поднять нас выше их уровня в смысле морального превосходства, достоинства, величия, переносящего людей античности за обычный предел того, что доступно человечеству. Вот чего не разглядел Фурье со своей ассоциацией, гармонией, со своими пирожными и со своими доступными женщинами.
Свободное копирование
