В числе лиц, которые были осмеяны о. Васильевым при первом моем с ним свидании, был живший в Париже инженер путей сообщения, отставной полковник Александр Сергеевич Комаров, о котором я говорил в предыдущей главе "Моих воспоминаний". Комаров, выйдя в отставку, кажется, в 1852 г., поселился со своим многочисленным семейством в Париже, где прежде его поселились отставные же инженеры полковники путей сообщения Матвей Степанович Волков и Николай Карлович Кольман. Члены этой колонии инженеров путей сообщения были между собой в ссоре до такой степени, что Волков не мог простить мне, что я посещал Комарова. Я виделся в Париже довольно часто с этими лицами и опишу их здесь.
Комаров продолжал лгать и хвастаться по-прежнему, так что своим нахальством сделался известен даже между парижанами. Он постоянно носил голубую ленточку (Андреевскую) в петлице своего верхнего платья, полагая, что он имеет право, как владелец дома в Петербурге, на медаль, учрежденную в воспоминание войны 1853--1856 гг., которая для лиц, живших в губерниях, находившихся на военном положении, и в том числе Петербургской, раздавалась на Андреевской ленте. Но Комаров во все время войны жил за границей; выехав при начале войны из Парижа в Брюссель, он вскоре вернулся в Париж, где, говорят, проживал под именем Comte de Comaro. Он был сотрудником какой-то газеты и членом-учредителем академии, -- основанной, в подражание Французского института, учеными, которые не принадлежали к последнему, -- и издававшей периодический журнал, в котором Комаров был сотрудником. Впоследствии Комаров перешел из одного политического журнала в другой, говоря, что он в последнем получает только несколько менее за свое сотрудничество.
Мой товарищ А. И. [Александр Иванович] Баландин, живший с конца 1858 г. в Париже, уверял, что ему вполне известно, что Комаров ничего не получал за сотрудничество в первом журнале и потому, основываясь на его собственном показании, должен приплачивать второму журналу за напечатание доставляемых им статей. Комаров до того был известен в Париже, что когда он, сидя со мною в омнибусе, опустил окно, один из пассажиров обратился к нему, называя его по фамилии, с замечанием, что опускать окна в омнибусах, не спрося позволения лица, подле окна сидящего, не согласно с правилами, а так как сидевшая у окна была дама, то и вообще неприлично. Комаров спросил у пассажира, почему последний знает его фамилию, и получил в ответ:
-- Mais qui ne vous connait pas à Paris, M. Komaroff [].
Я был с Комаровым в заседании Французского института, где он подсмеивался над крепко им нелюбимым астрономом Леверье{}; при входе последнего в залу и во время произнесения им речей, Комаров так громко изъявлял свое неодобрение, что обращал на себя внимание, и мне было очень неловко сидеть подле него. Я был с ним и в вышеупомянутой частной академии, в которой он меня, как своего товарища и "знаменитого" русского инженера путей сообщения, представил ее президенту и нескольким членам. Президент был до такой степени любезен, что, заявив обществу о присутствии в зале "знаменитого русского инженера", изменил назначенную программу чтений и предложил, с согласия лекторов, сделать сообщение о водоподъемных паровых машинах и об употреблении топлива паровозами в зависимости от скорости их движения. Сообщения эти были делаемы, первое -- каким-то старым итальянским инженерным полковником, а последнее -- французским ученым средних лет Фуко{}. Оба делали в своих выводах ошибки, впрочем, незначительные, которые я заметил Комарову и с трудом его уговорил, чтобы он не передавал моих замечаний обществу, но по окончании заседания он не выдержал и передал г. Фуко сделанные мною замечания по его сообщению. Г. Фуко очень любезно принял эти замечания и, поговорив со мной, согласился, что они правильны. Обедал я раз с Комаровым в клубе (Cercle), название которого не помню, на Итальянском бульваре. В большой зале этого клуба после обеда бывали чтения, для которых приглашались разные ученые. Не желавшие их слушать расходились по другим комнатам клуба. В тот день, когда я обедал с Комаровым в клубе, был приглашен какой-то англичанин для чтения о френологии. M. С. Волков был большой до нее охотник; этого было достаточно, чтобы Комаров считал ее пустым шарлатанством. Он мог бы не слушать чтения, но он предпочел мешать лектору отрывочными возражениями, которые возбудили шиканье прочих слушателей, обративших внимание на нас, так что я был принужден пересесть на противоположную сторону.
Чтобы не возвращаться к описанию этого индивидуума, я расскажу его дальнейшую судьбу. Он продолжал жить в Париже, где умер, расстроив донельзя свое довольно значительное состояние, так что в 1871 г. я, управляя Министерством путей сообщения, должен был его семье выдать пособие из суммы, назначенной для бедных семейств лиц, служивших в министерстве. В следующие мои поездки в Париж я продолжал с ним видеться; видел его в 1860 г. в Петербурге, где он говорил мне, между прочим, что был в деревне у главноуправляющего путями сообщения Чевкина близ станции Саблино, на Николаевской дороге в те дни, которые я провел в этой деревне, и на мое замечание, что я его там не видел, сказал, что собирается только ехать к Чевкину. К последнему каждую субботу приезжал из Петербурга чиновник [Михаил Иванович] Певницкийн, за которым высылался Чевкиным экипаж на станцию Саблино.
Певницкий, встретясь в вагоне железной дороги с Комаровым и узнав от него, что он едет к Чевкину, не желал его привезти с собой в экипаже, не зная, как понравится Чевкину посещение Комарова, а потому ушел в другой вагон. Но каково было удивление Певницкого, когда он, по выходе из вагона, увидел Комарова уже сидящим в экипаже, присланном Чевкиным за Певницким, и приглашающим последнего доехать с ним. Нахалы, подобные Комарову и Фирксу (Шедо-Феротти), были с первого взгляда оценены Клейнмихелем; Чевкин же всегда относился к ним, как к умным людям, давал поручения Комарову, как агенту Главного управления путей сообщения, и недавно еще, говоря со мною о смерти Фиркса, ставил высоко способности и его и Комарова. Так иногда случается, что человек вовсе не образованный лучше понимает людей, чем человек весьма образованный и, несомненно, умный.
M. С. Волков, {о котором я последний раз упоминал в IV главе "Моих воспоминаний"}, уже 15 лет жил за границей. Он постоянно занимался науками; я уже говорил, что составленный им в России курс строительного искусства не был издан; за границей он печатал книги о френологии и о политической экономии. В Париже у него собиралось много русских, и я у него увидал в первый раз Михаила Христофоровича Рейтерна (впоследствии министр финансов). В это время мы узнали об оставлении Броком{} должности министра финансов и о предположении назначить на его место министром финансов [Александра Максимовича] Княжевича[], когда есть человек, готовый во всех отношениях для занятия этого места, именно Рейтерн. Волков имел собственный дом в Мезоне, который он продал во время Крымской войны.
Кольман, {о котором я упоминал неоднократно в "Моих воспоминаниях", по выходе в начале 50-х годов в отставку, жил в Париже. Он} принадлежал к семейству художников, живописцев и архитекторов и сам был довольно искусен в обоих художествах, но недостаток общего образования был в нем очень заметен, и это, кажется, было главной причиной нелюбви к нему Волкова. Кольман был мне очень полезен в Париже при разных покупках, которые он умел делать дешево, как истый немец.
Свободное копирование
