Многие узнали о моем отъезде в Севастополь, и не только знакомые просили о передаче их родственникам денег и разных вещей, но и неизвестные мне лица присылали разные вещи, которые они жертвовали больным и раненым. Я ехал в четырехместном тарантасе и потому принимал все, за исключением вещей, занимавших много места, как то сахар и т. п. Но при выезде моем вечером 8 ноября, когда я садился в тарантас, в него успели положить и несколько голов сахару. Не успел я отъехать версты от дому, как сломалось что-то в моем тарантасе, так что я должен был вернуться. Всю ночь чинили тарантас, а я с женою и сестрою проговорили в ожидании окончания починки; я уехал только на другой день утром. По дороге я виделся в Орле со старым моим другом A. С. [Александром Сергеевичем] Цуриковым, женою его, урожденной [Варварой Карловной фон] Сталь, дочерью бывшего московского коменданта [Карл Густавович фон Сталь (von Staal)], с орловским вицегубернатором [Николаем Петровичем] Вульфом, с которым я, {как видно из V главы "Моих воспоминаний"}, познакомился в Екатеринославе, где он был также вице-губернатором, в Харькове с С. В. Абазой и его семейством, а в Екатеринославе с губернатором [Андреем Яковлевичем] Фабром и с управляющим акцизными сборами Щербаковым, умершим в начале 1873 г. в Харькове. Co всеми этими лицами я виделся и на обратном пути. В Екатеринославе я перегнал сестер милосердия, отправленных в Крым по распоряжению Великой Княгини Елены Павловны. На первом перегоне от Перекопа экипаж мой завяз в селении Армянский Базар в грязи, из которой с трудом вытаскивали простые телеги. Опасаясь снова где-нибудь завязнуть и встречая, несмотря на курьерскую подорожную, на всех станциях затруднение в получении лошадей, я решился с первой станции за Перекопом ехать с каким-то чиновником на перекладной, уплачивая за него прогонные деньги и приказав моему слуге с моим тарантасом продолжать путь до Симферополя по моей подорожной.
Благодаря этому распоряжению, я доехал до Симферополя в полтора суток, тогда как экипаж мой употребил шесть суток, чтобы проехать менее 200 верст. Чиновник, с которым я ехал до Симферополя, говорил, что он послан из штаба князя М. Д. [Михаила Дмитриевича] Горчакова, чтобы направить в армию последний неправильно посланный в Симферополь обоз с порохом, но мы его не догнали, и потому, вероятно, он не был возвращен.
Поручение, возложенное на чиновника, дать другое направление пороху, когда в нем ощущалась в высшей степени нужда в Севастополе и когда он уже почти достиг этого города, по невообразимой грязной и неудобной дороге, казалось мне тогда и продолжает казаться неправдоподобным. Все время, которое я ехал с означенным чиновником в телеге, лил проливной дождь. Это было 20 и 21 ноября; всю теплую одежду я оставил в моем экипаже и остался в одной холодной шинели, поэтому я промок насквозь до костей и сильно прозяб. Выходя на почтовые станции для отогревания, я в них не садился, чтобы мокрые подштанники хотя на время отделялись от моего тела. На всех станциях мы заставали проезжающих, ожидающих своей очереди для получения лошадей; между ними были и медики, ехавшие в нашу армию из Североамериканских штатов; они, видя, что я не сажусь на станциях, полагали, что я это делаю из-за уважения к ним, а потому приглашали меня сесть и удивлялись, что я не пользуюсь их приглашением. Эти медики, по прибытии в Симферополь, долго не получая лошадей для поездки в Севастополь, отправлялись туда пешком; иные сами несли свои пожитки. Я этих пешеходов снова повстречал при обратном моем проезде из Севастополя в Симферополь.
В Симферополь я приехал 21 ноября поздно вечером; с трудом найдя квартиру брата, я своим появлением чрезвычайно удивил его и его жену. Первым делом было снять все мокрое платье и белье и надеть белье и халат брата, так как все лежавшее в захваченном мною с собой небольшом чемодане, находившемся полтора суток под проливным дождем, было мокро. Брата я нашел здоровым; он был ранен в руку выше локтя пулей, которая засела в мягкой части тела, не раздробив кости. Рана была неопасна, но требовала ухода, очищения от нагноения и хорошей перевязки, что моя невестка исполняла превосходно, как о том свидетельствовал лечивший брата доктор. Вообще невестка моя была, против своего обыкновения, добра с братом и любезна со мной. В продолжение двух недель, которые я пробыл у них, она, однако же, выходила иногда из себя, причем бранные слова сыпались на брата; причиной была ревность, доходившая до нелепости; так, например, раз случилось мне и брату обедать у какой-то 80-летней баронессы, давнишней обитательницы Симферополя, у которой вместе с нами обедали несколько старых женщин. После обеда сели играть в карты, и мы вернулись домой позднее, чем предполагала моя невестка. По возвращении нашем посыпалась брань на брата, и когда я сказал невестке, в каком мы были обществе, она мне отвечала, что она не может терпеть, чтобы брат был в обществе женщин, хотя бы и старых. О том, как невестка моя нашла ее раненого мужа в Севастополе после Инкерманского сражения, имеется рассказ Горбунова, бывшего впоследствии адъютантом моего брата, -- в I томе Севастопольского сборника, изданного по повелению Наследника Цесаревича. Подвиг моей невестки в рассказе Горбунова, конечно, несколько опоэтизирован [см. Приложение 4 второго тома].
Свободное копирование
