В мае 1853 г. А. И. Нарышкин со своим семейством уехал в орловскую деревню, оставив у нас своего старшего сына Сергея{}, оканчивавшего курс в гимназии. Жена моя, большая охотница до всякой ручной работы, между прочим, занималась и стрельбой из пистолета. Молодой Нарышкин принимал участие в этой стрельбе и по неосторожности повредил себе палец. Это не имело последствий, но подало повод отцу его, вскоре возвратившемуся из деревни, к прочим шуткам, которыми он осыпал жену мою, им очень любимую и уважаемую, прибавить еще то, что она отстреливает пальцы у вверяемых ей детей.
На лето мы наняли дачу в предместье Москвы, Богородском, на р. Яузе. Жена моя, большая охотница до рыбной ловли удочкой, иногда вставала в 5-м часу утра и до полудня занималась этой ловлей, которая постоянно была неудачна; вероятно, рыба в Яузе слишком сыта, чтобы прельщаться червяком удочки; я же, шутя, уверял, что подстоличная рыба слишком умна, чтобы попасться на удочку. В Богородском был небольшой пруд, в котором жена моя также ловила рыбу; по незначительному количеству рыбы в пруде, ее ловилось мало. В одно воскресенье крестьяне Богородского принесли нам целое ведро рыбы, которую они неводом изловили в пруде, говоря, что они сжалились над барыней, сидящею под пекущим солнцем и почти ничего не ловящею, при чем просили хотя малостью вознаградить их труд. Таким образом, выловив всю рыбу из пруда, они лишили жену мою удовольствия. Перед нашей дачей было чистое поле; жена моя часто стреляла из пистолета, а так как перед решеткою нашего садика собиралось всегда много детей, то это подало повод Нарышкину к новой шутке над женой; он говорил, что она перестреляла всех детей в Богородском. Мы часто гуляли по окрестным рощам и собирали в них всякого рода растения, до которых жена моя была также большая охотница; в одну из этих прогулок с Нарышкиным мы нашли дикий желтый розан; жена посадила его в свой садик. За пересаживание всех растений и в особенности желтого розана, Нарышкин беспрерывно подшучивал над моею женой.
Живя в Богородском, жена получила известие, что старый друг ее Александра Николаевна Шубина приехала в Москву больная. Я ее навестил и нашел, что она страдает душевным недугом. По просьбе жены моей, я ее перевез на нашу дачу в Богородское, где, стараниями и уходом за ней моей жены, она излечилась от душевного недуга, который тем более страшил нас, что ее мать уже давно сошла с ума и в глубокой старости находилась в том же положении. A. Н. Шубина, по своей охоте к деятельности, лицо весьма замечательное, а потому я скажу о ней несколько слов. Ее отец{}, в своем доме, в Москве на Малой Дмитровке, когда я был еще холостяком, -- давал танцевальные вечера, на которых бывал я и дочери H. В. Левашова, дружные с дочерьми Шубина. По смерти последнего, довольно значительное состояние попало в руки его сыновей, которые запутались до того, что все их имение назначено было в аукционную продажу. Родная их тетка, лучший друг моей покойной тещи -- Е. П. [Екатерина Петровна] Дубянская{}, жившая до самой своей смерти в доме генерал-адъютанта Николая Васильевича Зиновьева (в Петербурге на Фонтанке близ Аничкова моста), которому по мужу{} она приходилась родной теткой, полагала сделать наследницей своего небольшого капитала A. H. Шубину, большую часть года жившую с нею.
По жажде к деятельности, Шубина привезла с собой в Петербург из Дивеевской общины{}, находящейся в Нижегородской губернии, несколько не постриженных монахинь, которых, поместив в доме Зиновьева, обучала живописи сначала сама, а потом через хороших учителей с тем, чтобы сделать их со временем учительницами иконописи в школе, которую Шубина намеревалась учредить при Дивеевской общине. Монахини, при необыкновенном усердии к учению, очень скоро сделались хорошими живописцами, и тогда для дальнейшего изучения живописи начали каждый день ходить в мастерские строившегося Исаакиевского собора. Монахини были молоды, и между ними были хорошенькие собой, особливо Софья Васильевнан, дочь пензенского помещика Птенцован, получившая довольно хорошее образование. В Петербурге, живя в Троицком переулке, против дома Зиновьева, мы ежедневно виделись с Шубиной, и я, ввиду ее беспрерывной заботы о Дивеевской общине, называл ее игуменьею, к чему она прибавляла, сильно картавя: "порожнего монастыря". Шубина после многолетних забот о Дивеевской общине, вследствие каких-то интриг, доходивших до Синода, решилась совсем отказаться от той общины, но несколько монахинь, оставшихся ей верными, сначала поселились под ее покровительством в новой общине, а впоследствии Шубина устроила в своем владимирском имении общину из нескольких десятков монахов, которые занимаются преимущественно писанием икон, и я, шутя, говорил ей, что она уже теперь игуменья "не порожнего монастыря". Чтобы избавить от аукционной продажи имения своих братьев, Шубина уплатила часть их долгов капиталом, который она взяла у своей тетки Дубянской еще при ее жизни, и приняла в свое управление означенные имения, обещав давать братьям известные суммы содержания.
Летом 1853 года упомянутая монахиня Софья Васильевна, особенно любимая Шубиной и моей женой, умерла. Эта смерть, вероятно, была причиной нервного расстройства Шубиной, в котором она находилась во время пребывания на нашей даче в Богородском; но могли быть и другие этому причины, а именно, весьма запутанные дела ее братьев, которые она приняла на себя. Несколько принадлежащих им населенных имений были заложены, перезаложены и просрочены в Московском опекунском совете до такой степени, что объяснение мне всей этой путаницы продолжалось несколько дней по целым часам, и я не мог надивиться, как Шубина в ее положении могла еще все это помнить и понимать.
В это же время умерла ее сестра{}, бывшая замужем за князем Владимиром Оболенским; зная его беспечность, она взяла к себе его сына Владимира (впоследствии редактора "Гдовско-Ямбургского листка"), а когда по улучшении ее здоровья она от нас уехала, поручила моей жене воспитание своего племянника. Он был очень мало развит, чрезвычайно ленив от природы и ко всему равнодушен, так что А. И. Нарышкин, любивший его за доброе сердце, обыкновенно называл его Татарином. К нему ходили учителя, но ничего не могли сделать с его ленью. К его счастью, осенью 1853 года М. Ф. Смит, о которой я упоминал неоднократно, оставила дом Демидовой и поселилась у нас до приискания места. Она преподавала ему некоторые предметы и занялась его воспитанием; очень вспыльчивая и впечатлительная, она представляла совершенный контраст с Оболенским, к которому она относилась строго, но всегда уверяла, что из него выйдет честный человек. Оболенский тем, что он сделался во многих отношениях полезным деятелем, конечно, много обязан времени, проведенному у нас под руководством М. Ф. Смит. Она в 1854 г. поступила гувернанткой к дочерям артиллериста Корвин-Круковского{}, с которыми уехала в деревню, где прожила 10 лет.
Свободное копирование
