В доме, который жена моя наняла в Денежном переулке, я имел кабинет, ничем не отделенный от коридора, по которому постоянно ходила наша прислуга, так что в нем было трудно заниматься, пока я не отделил его от коридора занавесью; сверх того, он был холоден, так что в сильные морозы я занимался в гостиной комнате. В мезонине дома были две комнаты; в одной помещалась приехавшая с нами из Петербурга Е. М. Гурбандт, а в другой Е. Е. Радзевская. Первая очень полюбила жену мою и ревновала ее ко всем; впрочем, в этом отношении она была не первая; почти все любившие жену ревновали ее к другим ее друзьям, из чего выходили разные неудовольствия. Сверх того, привыкнув при муже иметь к своим услугам, кроме лакеев и горничных, и офицеров командуемых им частей, Е. М. Гурбандт не могла привыкнуть к своему новому положению. Таким образом, возвращаясь вместе с Е. Е. Радзевской из города (так называется в Москве Гостиный двор), она несла очень легкую покупку, но находя это неприличным для генеральши, требовала, чтобы Е. Е. Радзевская несла эту покупку, несмотря на то, что последняя была обременена покупками для нас; отказ Радзевской довел ее до слез. При получении уведомления о назначении ей в пенсию 428 pуб., т. е. половины полного оклада пенсии по чину ее мужа, она также расплакалась не оттого, что ей жить нечем, а от оскорбления, что ей, генеральше, назначили так мало. Жена моя, которой доктора запретили ходить по лестницам, не бывала в мезонине; но, когда Радзевская сильно заболела, она ее посетила. Это посещение так оскорбило Е. М. Гурбандт, что она, приехавшая с намерением прожить весь век с нами и несмотря на наше постоянное доброе к ней расположение, на другой же день без всяких сборов уехала в Петербург, сказав, чтобы ее вещи переслали ей.
В апреле скончалась Е. Е. Радзевская; жена в ней лишилась второй матери, а я и все наши близкие наилучшего друга; {я уже говорил о ее любви и заботах не только о нас, но и о всех наших родных}.
На старом немецком кладбище было всего одно пустое место; оно было рядом с местом, на котором лежит тело моего отца. Лютеранский пастор, слышавший, что Радзевская жила в нашем доме 25 лет, хотел в своей надгробной речи упомянуть, что разлученная здесь с отцом, которого дочь она воспитывала, она соединилась с ним после смерти, но принужден был выбросить эту красноречивую фразу, так как Радзевская воспитывала не дочь моего отца, а мою жену, и так как отец мой умер за 5 лет до дня рождения последней. Со смертью Радзевской, хозяйственные заботы по нашему дому перешли к жене моей; при нашем постоянном безденежье они были нелегки, но жена моя вела дом с большим благоразумием.
Наши две комнаты в мезонине недолго оставались пустыми. Их вскоре заняла A. С. [Александра Сергеевна] Иванова{}, урожденная графиня Толстая, сестра моего свояка [Николая Сергеевича Толстого], {о котором я упоминал в IV главе "Моих воспоминаний"}. Выйдя в 1840 году замуж за профессора Казанского университета Иванова и прижив дочь и сынан, она его оставила; не имея средств к жизни, она приехала в Москву искать места директрисы в женском заведении или, по крайней мере, классной дамы. В ней было много хитрости, что-то кошачье, но жена моя в то время страстно ее любила, хлопотала о ней у своих знакомых и меня заставляла хлопотать. Я обратился к главной надзирательнице Московского Воспитательного дома г-же Мец, матери офицера{}, о котором я упоминал во II главе "Моих воспоминаний", и она была назначена классной дамой в девичьем отделении этого дома. Постоянно экзальтированная, она недолго удержалась на этом месте; г-жа Мец говорила мне, что женщина, которая бредит повестями А. Марлинского (псевдоним А. [Александра Александровича Бестужева-Марлинского] Бестужева){} и постоянно носит на себе письмо Ксенофонта Алексеевича Полевого{}, брата известного издателя "Московского телеграфа" и автора "Истории русского народа", плохая классная дама. Впоследствии отношения моей жены к ней до того охладились, что они более не видались и не переписывались. Чтобы довести до этого жену мою, она должна была сделать какую-нибудь весьма дурную штуку, о которой жена мне никогда ничего не говорила. Впоследствии Иванова была директрисой в разных женских учебных заведениях и умерла в Киеве. До поступления в классные дамы Иванова с дочерью и сыном жили у нас несколько месяцев; о воспитании детей своих она вовсе не заботилась; дочь ее, которой едва минуло 12 лет, делала глазки приходившим ко мне молодым офицерам и ложилась в гостиной на диване, подняв коротенькое платье и ноги до неприличия, так что я, несмотря на свою неохоту вмешиваться в женские дела, обратил на это внимание моей жены. Когда она передала мое замечание Ивановой, последняя очень ему удивилась, сказав, что позы, принимаемые ее дочерью, sont des manières orientales[], которых я не понимаю. Не знаю, что сделалось с этими дурно воспитанными детьми.
Свободное копирование
