Клейнмихель, по неизвестной причине, долго не ехал. Во второй половине июня приехал от него курьер, с таинственным видом сказавший мне, что Клейнмихель опасно болен в курской деревне своей жены и требует моего немедленного туда приезда. О болезни Клейнмихеля курьеру не приказано было говорить никому ни слова. Я немедля выехал и в своей коляске, по курьерской подорожной, в 16 часов поспел из Екатеринослава в деревню Клейнмихеля, в нескольких верстах от г. Обояни.
{По приезде моем в эту деревню} на другой день я видел Клейнмихеля очень больным в постели; он мне сказал, чтобы я подписался свидетелем на его завещании. Прошло несколько дней; болезнь туго подавалась средствам доктора Фейхтнера и докторов, приехавших из Харькова; я несколько дней не видал больного. Свита его состояла из чиновников особых поручений Мицкевичан (бывшего впоследствии директором канцелярии главноуправляющего путями сообщения) и Боричевского{} (бывшего после Мицкевича директором той же канцелярии, впоследствии члена Совета Министерства путей сообщения) и из состоявших при Клейнмихеле инженер-подполковника Серебрякова (впоследствии генерал-лейтенанта), капитана Адамовича (впоследствии действительного статского советника) и меня. Вся эта свита помещалась в маленьком флигеле господского дома подле отхожего места, так что в нем от тесноты, жары и вони было невыносимо. Мы, за исключением Адамовича, распределили между собой наши занятия в случае смерти Клейнмихеля; когда Адамовичу случилось подслушать наши об этом толки, он воскликнул:
-- Нет, он не умрет.
Адамович оказался прав.
Когда Клейнмихелю сделалось лучше, первым его действием была следующая комедия; он приказал свое завещание принести потихоньку в кабинет его жены и положить на ее стол. Этим завещанием он делал жену свою наследницею всего своего имения, состоявшего из благоприобретенного им м. Почепа, населенного 4800 крепостными крестьянами. Этот акт был не только бесполезен, но мог быть и убыточен. Графиня имела по закону право только на 1/7 часть имения и, следовательно, наследуя всем имением, должна была бы внести за остальные 6/7 имения пошлинные деньги, которые составили бы до 20 тыс. рублей. Графиня же, имея собственное большое состояние, вовсе не нуждалась в предоставлении ей этого имения, которое, впрочем, никогда ничего не приносило, кроме убытков; оно было заложено в сохранной казне, куда ежегодный платеж процентов простирался свыше 20 тыс. руб.; каждый год накоплялась на нем недоимка, по временам уплачивавшаяся из доходов с собственных имений графини.
Когда здоровье Клейнмихеля дозволило ему выходить из комнаты, он сиживал, во время обеденного стола, накрытого в аллее сада, перпендикулярной к дому, на террасе перед домом, и оттуда смотрел в зубы нам, сидевшим за столом. Он очень был недоволен, когда состоящие при нем инженеры редко показывались в его семействе, так что Серебряков решился мне сказать о заявленном Клейнмихелем неудовольствии на то, что я прихожу только обедать, о чем Клейнмихель выражался следующим образом:
-- Я пригласил сюда Дельвига в надежде, что он своей беседой рассеет деревенскую скуку семьи моей, а он только валяется на постели, задрав вверх ноги, и обжирает меня, получая сверх того мои порционы.
Под этим Клейнмихель разумел 2 руб. 50 коп. суточных денег, которые состоящие при нем получали во время командировок из Петербурга, конечно, не от него, а из казны, но в его понятиях это было одно и то же. Серебряков мне передал слова Клейнмихеля; я отвечал откровенностью за откровенность, сказав ему:
-- Клейнмихель мне неоднократно говорил, что он пригласил меня в гости, а что от вас он требует разных услуг, а вы ничего не делаете {и только, и так далее об обжирании и получении его порционов}.
Клейнмихель долго не поправлялся от болезни и назначил себе неподалеку от господского дома место, на котором желал быть похороненным. В {бытность нашу в} Дмитриевском, приезжали какие-то помещики, а более помещицы, родные и знакомые графини, отличавшиеся малым образованием и ничем более. Графиня была с ними любезна, граф высокомерен до такой степени, что не хотел, чтобы она с кем-нибудь из них съездила на богомолье в Белгород. Она просила меня поехать с нею, и мы в карете на почтовых лошадях съездили туда и назад в один день, побывав в Белгороде у обедни и у харьковского архиерея в его летнем помещении. Впрочем, сообщения наши с Харьковом были почти ежедневные; туда посылали и за докторами, и лекарствами, и за всякой безделицей, нужной в домашнем обиходе. Например, испортится самая дешевая лампа; починка ее стоит рубль; между тем снаряжается курьер из казеннослужащих; ему выдаются прогонные деньги на три лошади до Харькова и обратно и суточные деньги по положению; все это из казенных сумм. Клейнмихелю в голову не приходило, что поступает незаконно; он, впрочем, и не думал об этом. Таким образом, он расходовал казенные суммы для своих надобностей. Но в публике существовали ложные мнения, что Клейнмихель наживал от своей должности миллионы рублей, которые переводил в английский банк, и что Государь дарил ему значительные суммы. Первое мнение, как совершенную нелепость, я не намерен опровергать, а второе также несправедливо, так как мало было лиц, которые, возвысясь в чиновной иерархии подобно Клейнмихелю, получали бы так мало аренд и других денежных выдач. Он не хотел их испрашивать, чему приведу следующий пример. В 1851 г. предстояло открытие железной дороги между двумя столицами, и в семействе Клейнмихеля говорили о награде, которую он получит по этому случаю. Уверяли, что он желал получить титул князя, но что жена его, в виду их долгов и большого числа детей, желала получить хорошую сумму денег, которую, конечно, дали бы не иначе, как по особой просьбе ее мужа, а просить он не соглашался. Однажды вечером, улучив время, в которое мы остались наедине, Клейнмихель мне сказал, что жена уговаривает его просить у Государя, чтобы по имению Почеп, заложенному в сохранной казне, взыскивали с него только капитальную сумму без процентов, и что тогда придется ежегодно вносить в эту казну в 6 раз менее, против настоящего их взноса. Передавая мне это, Клейнмихель обратил мое внимание, что подобная выдача капиталов с возвращением их в казну без процентов часто производится лицам и менее его заслуженным, но что он не понимает, как можно при таком ничтожном ежегодном платеже уплатить в 37 лет весь занятый капитал, при чем просил объяснить ему это просто, без вычурных выражений. Я отвечал, что его рассуждение правильно, и объяснил ему это тем, что он платит теперь с занятого из сохранной казны капитала ежегодно 6 %, т. е. на каждые занятые 100 рубл. платит 6 pуб.; в то число собственно в уплату капитала платит только 1 %, т. е. 1 рубль, так что в последнем случае он уплатил бы в продолжение 37 лет, вместо занятых им 100 р., только 37 рублей. Он это понял и с того времени решительно отказал в просьбе своей жены, которая догадалась, что это было следствием моих пояснений, и несколько времени на меня дулась. Читателю покажется странным, что я не объяснил Клейнмихелю теорию погашения займа в сохранной казне, но я знал, что он ничего не понял бы из моего объяснения и не дал бы мне даже его окончить. Это мне напоминает следующую сцену: князь Кочубей{} испрашивал концессию на железную дорогу от Харькова до Одессы с гарантией 5 % на капитал и какой-то части % на его погашение. В Петербурге в гостиной графини Клейнмихель сидели она, муж ее, брат его первой жены наш посланник при Неаполитанском дворе Кокошкин{} и П. А. [Петр Александрович] Языков. Кокошкин спросил у Клейнмихеля, что значит, что Кочубей просит сверх 5 % на капитал еще какие-то проценты. Клейнмихель, не зная, что отвечать, сказал:
-- Кочубей дурак, сам не знает, что просит.
Языков же вздумал при этом объяснить теорию погашения занятого капитала; Клейнмихель взглянул на него очень сурово, и Языков, с перепугу, начал молоть о погашении такую бессмыслицу, что никто не в состоянии был бы понять то, что он объяснял.
Свободное копирование
