По вступлении нашем в Гросс-Варден, я вскоре познакомился с Гёргеем, к чему мне способствовало то, что отведенные мне комнаты были рядом с комнатами коменданта главной квартиры Бевада, с которым Гёргей имел постоянные сношения. Наружность Гёргея говорила много в его пользу; ему было 33 года от роду, рост его был более среднего; он был белокур с голубыми глазами и приятным выражением лица; он носил черную повязку на голове для прикрытия полученной им раны. Его светлые усы были очень коротки, что, конечно, не могло нравиться мадьярам, у которых длинные усы имели особый почет. Но большой природный ум и мастерство хорошо выражаться скоро его возвысили при тогдашнем положении Венгрии. Юношей он служил в венгерской гвардии, близко стоявшей к особе австрийского Императора; по недостаточности состояния для продолжения этого рода службы, он, произведенный в армейские поручики, оставил военную службу и занялся изучением химии. В 1848 г. австрийский Император, для усмирения не соглашавшихся на его нововведения, которые принудили его сделать бóльшая часть его народов, созвал гонведов в Венгрии; в командиры одного батальона этих гонведов был выбран Гёргей. История этого времени расскажет, каким образом созванные императорским правительством гонведы сделались врагами Австрии и каким образом Гёргей попал в главнокомандующие венгерской армии, которая, не будь вмешательства России, вероятно, перевернула бы в 1849 г. карту Европы.
Гёргей в Гросс-Вардене ходил в обыкновенном статском платье; его милостиво принял фельдмаршал и Великий Князь Константин Николаевич. Все русские генералы и офицеры смотрели на него с уважением. Один начальник штаба Горчаков обходился с ним не совсем приветливо, а иногда и неучтиво. Однажды, когда он сидел у меня, Горчаков прислал за ним своего адъютанта. По возвращении, Гёргей мне рассказал, что Горчаков позабыл, зачем он за ним посылал, и потому отпустил его, сказавши только здравствуйте и прощайте, при чем называл его "мосье Жоржей". Для выслушивания этого Гёргею пришлось пройти вечером довольно большое расстояние. Конечно, Горчаков делал все это по рассеянности, но Гёргею от этого было не легче.
Гёргей, по сдаче армии, не сохранил при себе ни гроша, так что на его содержание отпускалось из нашей главной квартиры 10 гульденов в день. Не знаю, кем была назначена эта сумма, но она была, по дороговизне всего в Гросс-Вардене, весьма недостаточна для прокормления Гёргея и нескольких человек, находившихся при нем. Мне известно, что Бевад прибавлял из своих денег повару Гёргея, но не много, с тем, чтобы последний не мог этого заметить. Гёргей находил очень хорошей нашу привычку ужинать и часто приходил к нашему ужину. Когда узнали об этом в главной квартире, начали напрашиваться к нашим ужинам разные лица, и тут Гёргей мог подивиться, каких людей у нас производят в генералы.
Наблюдение за сдавшейся армией, в которой было до 3000 штаб-и обер-офицеров, было поручено генерал-адъютанту Анрепу; для наблюдения ему даны были несколько сот казаков. Анреп видел в этом желание фельд маршала подвергнуть его ответственности в случае побегов из сдавшейся армии, для присмотра за которой данные ему средства были недостаточны. Я передал об этом опасении побегов Гёргею, который просил меня уверить Анрепа, что венгерцы народ высокой честности и, раз сдавшись, не изменят своему слову; он уверял, что число войск, принятое Анрепом, будет им сдано, кому будет назначено, без убыли. Вслед за этим я познакомил Гёргея с Анрепом; первый повторил последнему сказанное мне, и слова его оправдались на деле.
Во время нашего пребывания в Гросс-Вардене, приехали из одного венгерского отряда, кажется, стоявшего в Буковине, полковник и капитан, присланные для объяснения с Гёргеем, вследствие полученного от него приказания сдаться русским войскам. Пока комендант главной квартиры Бевад ходил за разрешением допустить означенного полковника к свиданию с Гёргеем, полковник, очень красивый собой, молодой мужчина, в самых выспренних выражениях объяснял мне, что их отряд многочислен и что в нем все готовы умереть и не сдаваться русским, которые передадут их австрийцам. По получении разрешения, полковник пошел к Гёргею, а оставшийся со мною капитан объяснил мне, что полковник представляет себе положение дел вовсе не в том виде, как оно есть на деле[]; что почти всем, и в том числе ему, надоела явно бесполезная борьба и хотелось бы поскорее вернуться в свои семьи к мирным занятиям. Гёргей успел своею осанкой и красноречием подействовать на пылкого полковника, который вернулся от него кроткой овцой, соглашаясь, что не следует бесполезно проливать венгерскую кровь.
Паскевич, немедля после сдачи Гёргея, писал к австрийскому императора, прося о пощаде возмутившихся венгерцев; ответ императора был тогда же опубликован; он был очень уклончив. В то же время Император Николай посылал Наследника в Вену просить о помиловании Гёргея, который, вследствие всех этих просьб, надеялся, что ему позволят удалиться в Россию, чего он желал всей душою, и эту надежду передавал мне ежедневно. Но она не сбылась; получено было из Вены приказание отправить Гёргея в Клагенфурт, в Штирии, под надзор полиции, а прочих начальствовавших в его войске лиц и самое войско передать австрийским властям. Паскевич прислал Гёргею несколько сот червонцев для покупки экипажа, но он их возвратил и поехал под присмотром австрийцев в простой почтовой повозке. Я уехал из Гросс-Вардена прежде него; он меня провожал и горько завидовал моему счастью, что я еду в Россию.
Но самое горькое чувство должен был испытывать Гёргей оттого, что участь только его одного была решена; участь же его боевых товарищей была покрыта неизвестностью, но можно было отгадывать ее по тому обращению, которому подвергались бывшие генералы венгерской армии при передаче их австрийским властям. Эти генералы после капитуляции находились под наблюдением генерал-адъютанта Анрепа, который с ними обходился самым вежливым образом и у которого они почти ежедневно обедали. После одного из этих обедов явились австрийские власти с приказанием передать им означенных пленников, на которых не только немедля надели кандалы, но и обращались с ними самым грубым образом. Все они, по уходе нашей армии, были казнены смертью{}. Легко себе представить мучение Гёргея, когда он узнал об этих казнях.
В числе казненных был один генерал, с которым я познакомился следующим образом. Вскоре по вступлении нашем в Гросс-Варден я с майором князем Лобановым для развлечения поехал верст за восемь в Феликсбад, где за столом познакомились с жившим на этих водах венгерцем замечательной наружности. Он нас познакомил со своей красивой женою лет 20, которая держала на руках малолетнего ребенка, и рассказал, что он служил майором в венгерских войсках до революции, а во время действия этих войск против австрийцев командовал бригадой, был ранен прежде, чем русское войско взошло в Венгрию, и с тех пор лечится в Феликсбаде, так что он не воевал против русских и не был под начальством Гёргея. Лобанову и мне весьма понравились и муж, и жена, но мы очень удивлялись тому, что столь образованный человек, кончивший курс наук в университете, так мало знает о политическом положении европейских государств, в чем нам пришлось впоследствии еще более убедиться.
Я уже говорил, что в июле треть войска Гёргея разбрелась по Венгрии, из других венгерских отрядов разбрелось также множество. Большая часть оставивших свои знамена не имели ни крова, ни пищи. Из них образовались небольшие шайки, грабившие мирных жителей. Чтобы положить этому конец, фельдмаршал велел объявить, чтобы все принадлежавшие к мятежным венгерским войскам являлись к русским начальствам, от которых, если они заявят о своей нужде, будут получать ежедневно известное число гульденов или крейцеров, смотря по их чину, для своего прокормления. Мой знакомый генерал, живший в Феликсбаде, почел обязанностью заявить нашему штабу о принадлежности его к мятежническим войскам, о месте настоящего своего жительства и о том, что он ни в чем не нуждается. В штабе предвидели, что этот генерал подвергал себя жестокой опасности, и потому, узнав, что Лобанов и я познакомились с ним, придумали нам поручить съездить в Феликсбад и объяснить ему цель отданного фельдмаршалом вышеупомянутого приказания и то положение, в которое он себя ставит по своей воле, а вместе с тем посоветовать ему, пользуясь присутствием русских войск в большей части Венгрии, уехать в такое место, где он был бы вне влияния австрийских властей. Мы передали это, как будто от себя, нашему новому знакомому, но вместо благодарности выслушали от него весьма неприятную рацею. Он удивлялся, что русские офицеры могут давать ему советы, не сообразные с повелением их фельдмаршала, и решительно не хотел ими пользоваться, несмотря на то, что мы намекнули, что действуем по приказанию старших. Видя, что мы опечалены его решением, он вздумал нас утешить следующим рассказом о том, что ожидающая его участь не может быть дурной. Он говорил, что Император Николай, который один мог покорить Венгрию, явится в Пест на сейм{}, где все венгерцы, всегда монархисты в душе, в лице своих представителей, падут на колени перед великим Монархом и объяснят ему в подробности, как венгерское войско, преданное своему королю, вышло для защиты его против непослушных его воле, и как вдруг изменническим образом австрийские войс ка, предводимые австрийским эрцгерцогом, оказались на стороне их противников. Он говорил подробно, и я только в сжатом виде привожу его слова, которые он заключил полной уверенностью, что столь умный, благородный и сильный Монарх, как Император Николай, не может не понять, на чьей стороне справедливость и, приняв их сторону, выбросит (wird ausschmeissen) всех тех, которые посоветовали австрийскому правительству его бесчестные поступки, и возвратит Венгрии те привилегии, на которые она имеет полное право. Повторяю, что это говорил человек образованный и в полном уме. Лобанов и я уверяли его, что Император Николай в Пест не поедет, а тем менее не будет присутствовать на сейме, что он, как самодержавный Монарх, враг всех привилегий и сеймов. Он стоял на своем, упрекал нас в малом уважении к величайшему из монархов; впоследствии он был расстрелян австрийскими властями; я недавно еще помнил его фамилию. Читатель, конечно, заметит, как высоко в то время стоял Император Николай в понятиях даже революционеров; консерваторы же реакционеры 1849 г. видели в нем единственное спасение Европы и воспевали ему в журналах хвалебные гимны. {Итак, умри он пятью годами раньше, для Европы он остался бы спасителем и великим человеком. Россия, конечно, столько же горько вспоминала бы о его суровом гнете, но последний был бы не тридцати-, а двадцатипятилетний, и сверх того она, вероятно, избегла бы войны 1853--1856 гг., в которую он так необдуманно вовлек ее, и которая была для нее таким несчастьем.}
Свободное копирование
