В Дебречин я въехал 21 июля в сумерки; поднимаясь в город, я видел несколько убитых из местных жителей, вероятно, вышедших из города ради любопытства или для вспомоществования своим войскам. Никогда не забуду лежавшего на дороге убитого старика с красивым лицом, длинными распущенными седыми волосами и с распростертыми руками. Он был одет в красной куртке и в синих шароварах.
В Дебречине мне была назначена квартира на большой улице, на которой стоял фельдмаршал, неподалеку от Бевада. Мой хозяин оказался зажиточный бургомистр города, владелец близлежащего имения. Он меня принял очень хорошо, угостил прекрасным венгерским вином, но извинялся в том, что не имеет ничего съестного и что на другой день также не в состоянии накормить меня, так как, по приказанию сопровождавшего нашу армию комиссара австрийского правительства графа Зича{}, он представил все имевшиеся у него деньги, в виде ассигнаций (коссуток), в следовавшее с нами австрийское казначейство. Представление коссуток требовалось во всех городах и селениях, в которые входили наши войска, и они немедля уничтожались. Затем жители оставались совершенно без денег, пока за продаваемые нам предметы не получали наших ассигнаций, которым были очень рады. Австрийское правительство ничего не давало взамен отобранных им коссуток и впоследствии ничем не вознаграждало пострадавших. Мой хозяин, чтобы не умереть с голода, занял у меня несколько рублей и на другой день, несмотря на мои отказы, упросил меня обедать за его столом. Он не говорил по-немецки, и нам переводчицею служила женщина, жившая у него экономкой.
На другой день вступления нашего в Дебречин был парад войск и церковная служба, за которой тот же пастор, который незадолго перед этим провозгласил установление республики, должен был провозгласить восстановление императора и по этому случаю говорил длинную речь по-мадьярски, которую никто из нас, сидевших в церкви, конечно, не понимал; вероятно, она была предварительно процензурирована.
В Дебречине пришли к нам в один день 2-й кавалерийский корпус под командой генерал-адъютанта Сакена{} (Дмитрия Ерофеевича, впоследствии графа и члена Государственного Совета) и часть 4-го пехотного корпуса, остававшаяся на правом берегу р. Тейсса. Войска Сакена, известного педанта, взошли в город в необыкновенном порядке; люди и лошади были до того вычищены, что могли бы пойти в таком виде на парад в Петербург. Это педантство было очень тягостно для служащих под его начальством. Но при этом надо сказать, что Сакен до того наблюдал порядок в своем корпусе, что во все время его прохода по Венгрии был один случай грабежа местных жителей, и тот немедля был строго наказан. Новое доказательство того, что грабежи, производившиеся войсками 2-го и 3-го пехотных корпусов, были допущены распущенностью нижних чинов и невниманием начальствующих лиц. Паскевич с давнего времени не любил Сакена, однако же вышел навстречу к его войскам и обошелся с ними ласково.
Не в таком порядке вошли войска 4-го пехотного корпуса под командой генерала [Михаила Ивановича] Чеодаева. Он был очень дурно принят Паскевичем за то, что пропустил Гёргея у Мискольца, хотя многие обвиняли в этом штаб армии, из которого ежедневно посылались Чеодаеву приказания то приблизиться к Мискольцу, то присоединиться к главным силам армии, так что его войска двигались постоянно по одному протяжению, то в одну, то в другую сторону, как маятник. Исправляющим должность начальника штаба 4-го пехотного корпуса был полковник Веселицкийн, женатый на моей дальней родственнице Марье Сергеевне Зуе вой, {о семействе которой я описал в I главе "Моих воспоминаний"{}}. Я немедля отправился к нему и застал его очень расстроенным, одетым в обыкновенный армейский сюртук, тогда как за полчаса перед этим видел его из моих окон распоряжающимся в мундире Генерального штаба, на который он имел право по званию начальника корпусного штаба. Он мне сказал, что фельдмаршал его сменил с должности, в которую назначил свиты Его Величества генерал-майора Глинку-Маврина{} (впоследствии генерал от инфантерии и член Военного совета). Веселицкий рассказал мне причины неуспеха войск 4-го корпуса в сражении с войском Гёргея, но, несмотря на свой ум, не успел уверить меня в том, что начальники наших войск исполнили все как следовало.
В Дебречин приезжала к Паскевичу депутация от венгерского правительства с предложением о переговорах; Паскевич не принял ее, сказав, что он прислан для усмирения мятежников, а не для переговоров, с которыми они могут обратиться к главнокомандующим австрийскими войсками. Вследствие этого Коссут{} принужден был отказаться от диктаторства, и диктатором Венгрии провозглашен был главнокомандующий венгерскими войсками Гёргей, который вскоре прислал к Паскевичу адъютанта майора барона (фамилии не помню) в сопровождении 20 венгерских гусар, чтобы испросить дозволение с ним видеться. Можно себе представить, до какой степени в наших войсках была дурно исполняема аванпостная служба и другие постановления военного времени {из того, что} означенный отряд гусар прошел мимо 2-го пехотного корпуса и других наших войск и прискакал к воротам фельдмаршала в Дебречин, так что начальник отряда был остановлен только в приемной зале Паскевича. Впрочем, это можно объяснить сходством мундиров венгерских гусар с нашими.
Свободное копирование
