* * *
В воскресенье (9 октября) после обедни государь, подойдя ко мне в зале перед церковью, сказал:
— Слышал ты? Бедный Бутурлин![1] Я считаю его смерть истинною потерею и сердечно о нем горюю. Это большая беда и для нашего Комитета. Ведь вас теперь всего только двое (т. е. Дегай и я), и решительно не знаю, кого вам дать третьего. В двадцать четыре года я столько растерял близких мне людей, что теперь всегда нахожусь в величайшем затруднении, когда надо заместить доверенное место. Не знаешь ли ты кого?
Я сделал, в молчании, отрицательное движение.
— Есть человек, который и в наших правилах, и смотрит на вещи с нашей точки: это твой товарищ по Совету, Анненков[2]; но у него есть тоже свои занятия, и не знаю, мог ли бы он соединить все вместе.
Как эта фраза была произнесена тоже в тоне вопросительном, то я счел себя вправе отвечать:
— В Комитете, государь, очень много дела: мы теперь, к счастью, редко имеем случай вас утруждать, но для того, чтоб изредка представить вам несколько строк, должны постоянно прочитывать целые кипы.
— Знаю, знаю, что у вас по-прежнему пропасть дела, хоть до меня нынче, благодаря Богу, доходит мало.
Тут подошла императрица, и наш разговор был прерван.
Спустя несколько дней Анненков действительно был определен членом «Комитета 2 апреля».
Свободное копирование
