2
А вот этот стал меня посещать в незабываемую пору Любви номер три. В те её самые начальные, безусловно счастливые, то есть добрачные, времена, которые сам я издевательски называл тогда периодом распущенного хвоста. Считал прелюдией, прологом к счастью, не сознавая, что никакая это не прелюдия, что это и есть собственно счастье во всей его полноте.
Будто я дожидаюсь на своём седьмом этаже общежития прихода моей ненаглядной Малышки. Жду, то есть постоянно выглядываю с балкона: не идёт ли? Жду с таким нетерпением, что когда она, наконец, появляется на тротуаре и, заметив меня высоко вверху, задирает голову и приветственно машет рукой, я без колебаний перемахиваю через перила, чтобы только быстрей оказаться рядом. На этом месте сон всегда обрывается, так что я до сих пор не знаю, состоялась ли волшебным образом желанная встреча или, наоборот, ваш покорный слуга пал жертвой до сих пор не отменённой вульгарной силы тяжести, и перед возлюбленной предстал (предлёг, скорее?) в виде распластанного по асфальту мешка, набитого ливером и переломанными костями.
Теоретически тревожный, вроде, был сон, однако ни малейшей тревоги я в том кратком полёте не испытывал, а до “жёсткой посадки” дело просто не доходило. Я всякий раз просыпался почти счастливым, а реальная, наяву текущая жизнь подтверждала: счастье если ещё не наступило сейчас, то, очень возможно (то есть почти неизбежно), наступит в скором будущем. Именно оно, как потом представлялось, и наступило. Здоров же я был заблуждаться в своих представлениях, хотя и, право же, добросовестно!
Свободное копирование
