7 октября [ноября], 82, воскресенье. Москва . Плохо сплю от стыда.
Когда вернулась я сюда из Переделкина, услышала в час ночи по «Голосу Америки», что в четверг Сахаров был вызван в прокуратуру – в Горьком – и там ему «сделано предупреждение». «Прекратите ваши публичные заявления».
Это большое несчастье. Никаких интересных заявлений он давно уже не делал. Но все-таки иногда. Два последних были: о голодовке Щаранского[1] и потом о краже его рукописей. Делались они – могли делаться – благодаря Люсиным приездам в Москву. Если он не согласится прекратить – они либо запретят Люсе ездить в Москву (что будет плохо, потому что она все-таки возит отсюда еду, академический паек, книги, сведения), либо задержат ее в Москве и перестанут пускать в Горький. Это будет убийственно.
В последнее время у меня не было позывов писать никакие письма. Диктовки не было. А теперь письмо, со всеми абзацами, пробелами и пр. так и рвется из меня – «просто продиктованные строчки ложатся в белоснежную тетрадь»[2].
Но я не даю им ложиться. Душу их.
Почему? Время не то. «Все тонет в фарисействе»[3].
«В 1847 г. Тарас Шевченко был за участие в… обществе приговорен к отдаче в солдаты. Когда царь Николай I увидел это решение, он приписал к резолюции: “с запрещением писать и рисовать”.
Почему именно писать и рисовать, а не плясать и петь?
Потому что он был великий поэт и замечательный художник.
Сахаров сослан в Горький, где лишен возможности продолжать научную работу и общественную деятельность.
Почему?
Потому что он великий ученый и великий общественный деятель.
Умно, нравственно – и, главное, на пользу стране и миру».
Хорошо бы… да нет, не следует.
Свободное копирование
