Страницы моей жизни - 266

   Привелось мне также на одном собрании встретиться лицом к лицу с коммунистическим агитатором, и эту нашу встречу мне хочется описать несколько подробнее.

   Как-то я узнал, что коммунист Кац, кажется, проездом из Америки в советскую Россию, остановился в Париже и намерен прочесть перед коммунистической аудиторией (в Париже существовала весьма многочисленная еврейская организация) доклад о Биро-Биджане. Осведомившись о дне собрания и о месте такового и выяснив, что вход на это собрание свободен для всех желающих, я решил пойти послушать, что докладчик будет рассказывать еврейской коммунистической молодежи о биробиджанских достижениях. Сердце мне подсказывало, что Кац меня в покое не оставит.

   И вот, в назначенный день и час я уже был в зале Ланкри, где происходило собрание. Как я и ожидал, зал был полон. На эстраде три-четыре человека изображали президиум.

   Через несколько минут после моего прихода Кац начал свой доклад. Держа в руках книжку "Цукунфта", он с места в карьер начал разносить меня приблизительно в следующих выражениях: "Какой-то агроном Кроль, ссылаясь на какого-то профессора Кобозева, рисует условия колонизации Биробиджана в самых мрачных красках. Я никогда раньше не слыхал ни имени Кроля, ни Кобозева. Но какую ценность имеют писания Кроля, вы можете судить по следующим цитатам, которые я вам оглашу из статьи его, напечатанной в американском журнале "Цукунфт". И процитировав несколько строк, он придрался к какой-то опечатке и разыграл на ней целую симфонию. А опечатка была досадная: в русском тексте (статья была переведена с русского на идиш) было сказано, что в Амурской области в течение лета выпадает 525 миллиметров дождевых осадков, а в напечатанном на идише тексте слово миллиметров было пропущено, и по контексту получалось, что в Амурской области в течение лета выпадает 525 дождей. "Слыхали ли вы что-нибудь подобное? -- воскликнул Кац. -- Такую нелепость может написать только совершенно невежественный или недобросовестный человек". Еще несколько цитат привел он, перевирая их смысл, издевался над Кролем, вызывая аплодисменты и общий хохот.

   Я слушал Каца и обдумывал свой ответ ему. Расправившись с бедным Кролем, Кац стал с жаром расписывать, какие замечательные успехи сделала в Биробиджане еврейская колонизация и какие блестящие перспективы открываются перед нею в будущем. Заключив свой доклад демагогическим призывом поддержать такое прекрасное начинание, как создание на Дальнем Востоке еврейской республики, он сел, видимо, очень довольный произведенным им эффектом.

   -- Не желает ли кто-нибудь высказаться по поводу выслушанного доклада? -- спрашивает председатель собрания.

   Я встаю и прошу слова.

   -- Ваша фамилия?

   -- Я автор статьи в "Цукунфт".

   На эстраде в президиуме замешательство. У Каца растерянное лицо -- он, очевидно, думал, что я в Нью-Йорке, и не ожидал, что я в Париже выступлю его оппонентом. Публика как будто притихла и ждала, что будет дальше. Я занимаю трибуну и стараюсь говорить с полным спокойствием. Говорю на идише и говорю плавно, так как к этому времени я вполне овладел этим языком и свободно на нем писал свои статьи для "Цукунфт".

   Воспроизвести здесь свою речь я считаю ненужным, да, признаюсь, значительная ее часть изгладилась из моей памяти. Но некоторые ее существенные моменты я помню еще совершенно отчетливо.

   -- Меня не удивляет, между прочим, -- заявляю я, -- что г. Кацу мое имя совершенно неизвестно, но я совершенно поражен, что он не знает имени профессора Кобозева, занимавшего в 1923 и 1924 годах весьма ответственный пост председателя краевого исполкома на Дальнем Востоке. И еще более меня удивляет то, что г. Кац, столь интересующийся еврейской колонизацией в Биробиджане и столь, как следует думать, осведомленный в этом вопросе, не знаком с такими капитальными работами, как изданные в Советском Союзе "Труды Государственного научно-исследовательского колонизационного института", в одном из томов коих были напечатаны весьма обстоятельные статьи профессора Кобозева "О колонизационных возможностях Амурской области". И почему-то г. Кац не счел нужным отметить, что моя статья в "Цукунфт" представляет собою только объективный пересказ статьи профессора Кобозева. Ни моих комментариев, ни моих выводов там нет, и я так поступил сознательно. Поэтому все нападки г. Каца направлены не по адресу, они должны быть всецело отнесены по адресу профессора Кобозева, профессора-коммуниста, поместившего свою статью в коммунистическом научном издании. Но слагая с себя ответственность за статью профессора Кобозева, я все же считаю себя обязанным взять его под свою защиту. И мне кажется, что я достаточно знаком с вопросом о колонизационной емкости Амурской области, чтобы доказать правоту профессора Кобозева.

   Но прежде всего я вынужден сказать несколько слов о себе. Если мое имя совершенно неизвестно г. Кацу, то оно еще в конце прошлого столетия было хорошо известно сибирским научным работникам и сибирским исследователям. Я не агроном, но я в течение четырех лет изучал жизнь бурят, равно как географические, климатические и экономические условия Забайкальской области. Мои научные работы печатались в изданиях Географического общества, а мой труд об аграрных отношениях в Забайкальской области вышел отдельным обширным томом. Интересуясь специально переселенческим вопросом, я основательно ознакомился с работами экспедиций, обследовавших Енисейскую и Иркутскую губернии, равно как Амурскую область, с целью выяснить колонизационную емкость этих обширных областей, и мои труды по переселенческому вопросу печатались в разных периодических изданиях. И вот мои знания и опыт меня убедили, что сведения, сообщенные профессором Кобозевым о географических и климатических условиях Амурской области и ее колонизационных возможностях, совершенно правильны. Они совпадают с выводами целого ряда исследователей Дальнего Востока.

   Г. Кац воспользовался опечаткой и поднял меня и профессора Кобозева на смех, но вставьте после цифры 525 слово "миллиметров", и все станет на свое место. Станет ясно, что в Амурской области выпадает не 525 дождей, а 525 миллиметров дождевых осадков. Подходить с шутками, прибаутками и издевательствами к такому важному вопросу, как еврейская колонизация в Биробиджане, -- это прием не серьезный, и я постараюсь противопоставить игривому докладу г. Каца бесспорные цифры и факты, почерпнутые мною исключительно из советских изданий.

   И цитируя "Трибуну", "Эмес", "Энциклопедическое обозрение" и другие советские журналы и газеты, я дал в сжатом виде характеристику географических и климатических условий Амурской области и того плачевного положения, в которое попадают еврейские колонисты при непрерывно свирепствующем жилищном кризисе, при постоянной недостаче продовольственных продуктов, при плохой постановке медицинской и санитарной помощи и т. д. С цифрами в руках я показал, как непомерно часты там детские болезни, как велика там детская смертность и как невероятно высок там процент "обратников", т. е. колонистов, бегущих из Биробиджана куда глаза глядят.

   Когда я кончил, зал мрачно молчал. Нарисованная мною мрачная картина, подкрепленная многими цитатами из советских источников, по-видимому произвела на слушателей тяжелое впечатление, особенно после гимна, пропетого Кацем в честь Биро-биджана. Убедил ли я эту коммунистическую аудиторию -- я не знаю, но слушали меня очень внимательно и ни разу не прерывали, и это было очень показательно.

   Я сошел с трибуны и тотчас покинул зал. Что было на этом собрании после моего ухода, я не мог догадаться, но у меня было впечатление, что я рассчитался с Кацем как следует и что первоначальный эффект его доклада был в значительной степени ослаблен моим выступлением.

   Остановился я так подробно на этом эпизоде потому, что тема "Биробиджан" оставалась еще многие годы весьма жгучею. Борьба между сторонниками еврейской колонизации в Биробиджане и ее противниками не утихала. И я, ставший случайно "знатоком" биробиджанского вопроса, из года в год посвящал ему в "Цукунфте" статьи, в которых я подводил итоги как успехам, так и провалам на биробиджанском фронте. И мои статьи читались с интересом, так как в Америке полемика между коммунистами, горой стоявшими за еврейскую колонизацию в Биробиджане, и социалистами, считавшими, что этот советский опыт потерпел полное крушение, носила весьма острый характер.

   Мое обстоятельное знакомство с биробиджанской затеей и всеми ее перипетиями даже совершило чудо: через 10 лет после того как Каган мне заявил, что лишен возможности печатать мои статьи в "Форвертсе", тот же Каган, приехавший на короткое время в Париж, разыскал меня и просил написать для "Форвертса" обстоятельную статью об еврейской колонизации в Биробиджане, не стесняясь размерами. И я охотно согласился исполнить его просьбу. Подходила как раз к концу десятилетка биробиджанского опыта, и я, это было, кажется, в 1937 году, использовав весь имевшийся у меня обильный материал о результатах этого опыта, написал большую статью, которая печаталась, если память мне не изменяет, в пяти воскресных номерах "Форвертса", причем Каган оказал мне честь и поместил в своей газете мою фотографию, поместив также на видном месте краткую мою биографию. Так я на миг стал для Кагана "персона грата", а затем "Форвертс" снова превратился для меня в неприступную крепость.