Страницы моей жизни - 264

Глава 55.

Я становлюсь сотрудником журнала "Цукунфт". Моя статья о Биробиджане в этом журнале навлекает на меня гнев и ярость большевистской прессы.

   В 1928 году я вышел из состояния почти полной пассивности, в которой я находился почти все время, в течение которого я работал в гараже. Эта перемена в моем настроении и самом характере моей деятельности объясняется двумя обстоятельствами. Во-первых, я стал постоянным сотрудником журнала "Цукунфт", выходившего в Нью-Йорке на идише (разговорном еврейском языке), и получил возможность писать на самые разнообразные темы. Во-вторых, я совершенно неожиданно сделался объектом самых яростных нападок большевистской прессы и большевистских агитаторов в связи с вопросом о еврейской колонизации в Биробиджанском районе Амурской области. Как видно будет из дальнейшего изложения, между обоими фактами была определенная связь. Но прежде всего мне хочется рассказать, как я сделался сотрудником журнала "Цукунфт", потому что вошел я в семью еврейских писателей в Америке не совсем обычным образом.

   Случилось это так: наша эсеровская организация в Париже решила организовать целый ряд докладов, доступных для широкой публики. И вот я взялся прочесть доклад о Китае. Собралось довольно много народа, и мой доклад заинтересовал слушателей. Был на этом докладе и Ираклий Георгиевич Церетели. Через несколько дней он пришел к нам в гости и в разговоре коснулся моего доклада. Оказывается, доклад ему очень понравился, и он выразил уверенность, что я напишу на эту тему статью и пошлю ее для напечатания в один из зарубежных журналов. "Кстати, -- вдруг сказал он мне, -- почему вы не посылаете своих статей в американские периодические издания, в "Цукунфт", например, или в "Форвертс"? Ведь сотрудничают же такие-то и такие-то, -- и он назвал несколько имен, -- в этих изданиях. И вас охотно стали бы печатать". Я объяснил ему, что не делал попытки завязать отношения с американскими журналами по двум причинам: во-первых, я не пишу на идише, а во-вторых, я не знаю никого из их редакторов. "Все же, -- заметил Церетели, -- я вам советую послать статью хотя бы в "Цукунфт". Если она понравится, ее переведут и напечатают. И начало будет сделано".

   Совет Церетели мне запал в голову, и я решил написать статью для "Цукунфт". Но на какую тему -- вот вопрос.

   Тем временем я узнал, что мой товарищ по партии Хаим Житловский приехал из Америки на побывку во Францию и поселился где-то на юге. Узнав его адрес, я ему написал письмо и просил его посоветовать мне, как завязать отношения с "Цукунфт". Через несколько дней я получил от Житловского ответ на мое письмо. В этом своем ответе, который был написан в очень теплом товарищеском тоне, Житловский выразил свою радость по поводу того, что я решил вступить в семью еврейских писателей (он -- рьяный "идишист" и превосходно пишет на идише) и уведомил меня, что на днях он будет в Париже и мы лично обсудим интересующие меня вопросы. Действительно, через несколько дней он прибыл в Париж. Мы оба были рады встретиться, так как много лет не виделись. И вот в личной беседе Житловский меня наставил, как я должен поступить. "Выберите интересную тему, -- сказал он мне, -- напишите статью и отправьте ее редактору "Цукунфта" Лесину, вместе со статьей пошлите свою краткую биографию и приложите мое письмо к нему, которое я вам дам. Уверен, что вашу статью охотно напечатают". Тут же Житловский снабдил меня рекомендательным письмом к редактору "Цукунфта", и я по его совету принялся писать статью на тему "Евреи на Дальнем Востоке". Вдруг узнаю, что в Париж приехал главный редактор газеты "Форвертс" Эйб Каган. Вот, подумал я, подходящий случай познакомиться с редактором самой большой и влиятельной еврейской социалистической газеты. Но как к нему попасть? Лучше всего иметь чью-нибудь рекомендацию, так как он, быть может, даже имени моего не знает. Снова я обратился за советом к Житловскому, который, оказалось, отлично знал Кагана. "Я могу вам дать письмо к Кагану, -- сказал мне Житловский. -- Хотя у меня с ним прохладные отношения, но, полагаю, что мое рекомендательное письмо вам не повредит, а скорее принесет пользу". И, получив письмо от Житловского, я отправился к Кагану. Идя к нему, я думал: вот будет удача, если "Цукунфт" и "Форвертс" пойдут мне навстречу и станут меня печатать. Тогда я смогу посвятить себя всецело научной и писательской деятельности. В том, что у меня не будет недостатка в темах и материалах для их разработки, я не сомневался. И помню, что я шел к Кагану в приподнятом настроении. Но фортуна, столько раз в моей жизни дарившая мне неожиданные удачи, на этот раз от меня отвернулась. Каган принял меня официально вежливо, я ему подал письмо Житловского, и он, прочитав его весьма быстро, тут же заявил мне в весьма категорическом тоне, что он никак не может печатать мои статьи в "Форвертсе", ибо эта газета имеет чуть ли не в два раза больше сотрудников, чем ей это нужно.

   Должен сказать, что в своей жизни я очень редко, может быть, один или два раза, обращался к редакторам периодических изданий с предложением своих услуг. Большею же частью редакторы сами приглашали меня сотрудничать в их изданиях. Но отказ Кагана, к которому я явился как к товарищу-социалисту, был первым в моей жизни, и не скрою, что отказ этот очень меня поразил, и покинул я Кагана с чувством какой-то особой горечи.

   На другой день я получил от Кагана письмо, в котором он старался подсластить пилюлю, поднесенную им накануне. Начиналось оно словами: "Дорогой товарищ!", а дальше давалось пространное объяснение, почему он лишен возможности печатать мои статьи в "Форвертсе". Меня эти объяснения не убедили в основанности его отказа. И характерно, что для меня эта газета осталась в течение многих лет недоступною крепостью. На ее страницах появлялись статьи все новых и новых сотрудников, но когда мои друзья, которых у меня оказалось позже в Америке немало, справлялись о том, не напечатает ли "Форвертс" ту или иную мою статью, то они всегда получали ответ, что моя статья никак не может быть напечатана. И сколько я ни ломал себе голову, почему Каган проявлял ко мне такую немилость, я этой загадки разгадать не мог. Впрочем, один раз, много лет спустя после моего разговора с Каганом в Париже в 1927 году, случилось нечто необыкновенное. Приехав в Париж, кажется, летом 1936 или в 1937 году, Каган сам меня разыскал и просил написать для "Форвертса" большую статью на боевую тему. Но об этом будет рассказано подробнее в особом месте.