В эти же дни на «Мосфильме» режиссер Георгий Данелия проводит активные кинопробы, пытаясь найти нужных исполнителей для своей новой комедии — «Горестный плут» (в прокате — «Осенний марафон»). Пробы начались 24 мая во 2-м павильоне киностудии, и за эти дни на них побывали многие известные актеры и актрисы. Так, на роль «горестного плута» Бузыкина пробовались: Александр Калягин (24 мая), Леонид Куравлев (26 мая), на роль его любовницы: Елена Прудникова (26 мая), Елена Коренева. 29 мая перед взором режиссера предстали те, кто впоследствии и сыграет эти роли: Марина Неелова и Олег Басилашвили. Последнему эта роль досталась практически случайно. Вот как он сам вспоминает об этом:
«Моим ангелом-хранителем была ассистент режиссера по подбору актеров Елена Судакова. Эта женщина, с которой мы не были даже знакомы, почему-то считала, что я обязательно должен играть эту роль. Мне кажется, сам Данелия даже и не помышлял о вызове меня на пробы. Но она тайком позвонила, сказав, что Данелия ждет. А Георгию Николаевичу ничего не сказала, рассчитывая, что у того очень мягкий характер и обидеть приехавшего из Ленинграда молодого артиста он просто не сможет. Так и произошло.
Я вошел в кабинет Данелия и сказал, что приехал на кинопробы. По всем законам он должен был мне ответить: «А я вас не вызывал!» Он, понимая, что поставит меня таким образом в неловкое положение, сказал: «Да, да, конечно, мы вас ждем». И была устроена кинопроба чуть ли не в кабинете. После пробы меня и утвердили на главную роль…»
30 мая балерина Майя Плисецкая все-таки вылетела в Аргентину. Как мы помним, несколько дней назад ее настигла резкая боль в спине, после чего врач прописал ей постельный режим. Однако балерину ждали в Аргентине, где она должна была участвовать в открытии чемпионата мира по футболу. Поэтому она приложила все силы к тому, чтобы встать на ноги. По ее же словам: «Мой муж (Родион Щедрин. — Ф. Р.) сидел на телефоне. Нужен гениальный специалист. Катя Максимова, только что тяжко переболевшая с той же спиной, дала ему телефон Владимира Ивановича Лучкова. Он ей здорово помог. Созвонившись, Щедрин привез Лучкова к нам домой. Он произвел отличное впечатление. «Через два дня вы полетите, а теперь начнем лечение…»
Что он только со мной не делал. Взаправду полегчало, и я, похрамывая, отправилась на другой конец земли…»
В тот же день Леонид Брежнев отправился с официальным визитом в Чехословакию. Причем видок у него был еще тот: как мы помним, два дня назад, во время охоты на кабанов, он умудрился дважды разбить себе прикладом бровь и переносицу, поэтому лицо у него выглядело как после драки. Коллеги по Политбюро пытались уговорить генсека отложить поездку на потом (дескать, с такой физиономией надо дома сидеть), но Брежнев их не послушал. И не в силу своего упрямства, а совсем по иной причине. Дело в том, что поездка-то была не официальной, а скорее личной. До Брежнева дошли слухи, что его лучший друг Густав Гусак, у которого недавно в автомобильной катастрофе погибла жена, впал в депрессию и «запил горькую», а вывести его из этого состояния мог только друг Леонид. Поэтому и речи не могло идти о том, чтобы перенести поездку — Гусак к тому времени мог вообще спиться.
Вспоминает В. Медведев: «По дороге в самолете Брежнев рассказывал сопровождавшим его лицам о состоянии Гусака. Слов не помню, но помню интонацию — сочувствие, желание помочь. Такого, что вот, мол, он нас всех подводит, — не было, нет.
В аэропорту Брежнева встречал, как и положено, Густав Гусак со свитой. Мне бросилось в глаза, что он постарел, как-то сгорбился, лицо потускнело. Очки с сильными диоптриями придавали ему беспомощный вид. Он и прежде видел плохо, но тут еще стал ходить как-то неуверенно, мелкими шажками, медленно и осторожно, опустив голову, глядя себе под ноги.
Внешне все было как всегда. При подъезде к резиденции в Пражском Граде советскую делегацию приветствовало много народа. Войска, почетный караул. После торжества во дворце Пражского Града все вместе вошли в резиденцию, где в специальной комнате советская делегация во главе с Генеральным секретарем сфотографировалась вместе с Гусаком. Справа — представительские апартаменты, слева — личные апартаменты Брежнева и его ближайшего окружения. Прежде всего хозяин с высоким гостем удалялись в одну из представительских комнат, беседовали, пили чай или кофе, могли выпить и что-нибудь покрепче, и через полчаса хозяин провожал гостя в его комнаты, чтобы тот отдохнул с дороги. Они прощались до встречи.
На этот раз беседа длилась всего несколько минут, Брежнев очень быстро распрощался с Гусаком. Оба знали о предстоящей неизбежной беседе на неприятнейшую тему, оба чувствовали себя скованно, неловко. Внешне, для посторонних, это было незаметно — те же поцелуи, объятия, но я, как человек опытный, хорошо знавший их обоих, видел всю искусственность короткой беседы, они даже не смотрели друг другу в глаза. Предстоящая беседа тяготила обоих…»
На следующий день с утра Брежнев отправился знакомиться с Прагой. Ехать он должен был не один, а вместе с Гусаком, который должен был поджидать его вместе со свитой возле входа на одной из станций метрополитена (гость хотел осмотреть пражское метро). Однако когда процессия остановилась в условленном месте и Брежнев вышел из машины, он увидел, что его друг… совершенно пьян. Гусака держал под локоть его телохранитель, иначе лидер чехословацких коммунистов наверняка бы рухнул на землю. Однако Брежнев сделал вид, что все нормально. Он обнял Гусака, расцеловал его и, взяв за другой локоть, повел в метро. Как вспоминает все тот же В. Медведев: «Представьте себе двух целующихся, обнимающихся коммунистических лидеров. Один совершенно пьян, у другого — разбиты бровь и переносица… По программе нужно было проехать в метро одну остановку. Когда стали спускаться по ступенькам, Гусак едва не упал, и Брежнев попросил, чтобы мы помогли ему. Я пошел рядом с Гусаком, незаметно придерживая его за руку с одной стороны, с другой вел своего шефа мой знакомый чех. Я чувствовал, как моему коллеге неудобно смотреть нам в глаза, улучив момент, он виновато-оправдательно шепнул мне:
— Беда у нас. После той семейной трагедии никак не возьмет себя в руки.
— Да, я вас понимаю, — сочувственно ответил я.
В тот же день после обеда лидеры встретились для личной беседы, которая обоих смущала, один на один. Гусак уже привел себя в порядок и приехал в Пражский Град, как всегда, без переводчика.
Они уединились надолго. Часа на два, не меньше. Вышли наконец — оба раскованные, улыбающиеся, словно и не было никогда напряженности. Только тот, кто хорошо знал чехословацкого лидера, мог заметить, что он как-то излишне подобострастен, благодарственно суетлив, рассыпается в мелкой любезности. Он быстро попрощался и с сосредоточенным лицом двинулся к выходу. Леонид Ильич же, направляясь к себе, сказал в коридоре:
— Беседа удалась, разговор был теплый, благожелательный.
Разговор ли повлиял, или Гусак сам взял себя в руки, но больше ни одного сигнала из Праги не было…»
Свободное копирование
