Во вторник, 24 мая, в Москве состоялся очередной Пленум ЦК КПСС. На нем с большой речью о новом проекте Конституции СССР выступил Леонид Брежнев. Но сенсацию произвел не этот доклад, а один из организационных вопросов, который решил Пленум: со своих постов был снят член Политбюро и председатель Президиума Верховного Совета СССР Николай Подгорный. Ни у нас в стране, ни на Западе суть этого смещения не была тайной: все понимали, что на место Подгорного давно метил сам Брежнев. Вот наконец и добился своего. Однако мало кто тогда знал, что идею занять это кресло Брежневу невольно подбросил… сам Подгорный. Дело было так.
Осенью прошлого года Брежнев вдруг надумал занять кресло председателя Совета Министров СССР, в котором сидел Алексей Косыгин. Эта идея пришла в голову генсеку сразу после того, как с Косыгиным случился несчастный случай: 1 августа он перевернулся на байдарке. Пока Косыгин лежал в больнице, Брежнев стал усиленно готовить почву для его смещения, причем втайне от него. Но от этой затеи его отговорил… Подгорный. Он сказал Брежневу, что Совмин — это исполнительная власть, надо много вкалывать, а за недостатки в работе придется нести ответственность. А Брежнев к тому времени работать в полную силу уже не мог — его рабочий день состоял из трех-четырех часов. Короче, от этой идеи он отказался, но теперь уже стал подумывать о кресле Подгорного. Как мы помним, у Брежнева с Подгорным были натянутые отношения, и генсек таким образом убивал сразу двух зайцев: и недруга смещал, и взбирался на недосягаемую высоту.
Первый тревожный звонок прозвучал для Подгорного за месяц до Пленума, когда на партсобрании аппарата Президиума Верховного Совета СССР его партсекретарь А. Копенкин выступил с критикой в адрес Подгорного и секретаря Президиума Михаила Георгадзе. Оба руководителя обвинялись в бездеятельности, а Подгорный — еще и в том, что оторвался от коллектива, не встречается с работниками аппарата и за все время своего председательствования не принял лично ни одного (!) избирателя по своему избирательному округу. Как рассказывают очевидцы, после этого выступления в зале поднялся шум, присутствующие разделились на два лагеря: одни одобряли выступление, другие резко осуждали. Однако сам Подгорный встретил это выступление спокойно, у него даже не екнуло в груди от нехорошего предчувствия. Вот почему до последнего дня Подгорный даже не догадывался о том, что готовят ему на майском Пленуме.
Брежнев все обставил очень хитро: на трибуну поднялся секретарь Донецкого обкома КПУ Качура и внес предложение: соединить пост Председателя Президиума Верховного Совета с постом Генерального секретаря ЦК КПСС. Подгорный, как это услышал, сразу спросил у Брежнева, который сидел слева от него: «Леня, это что такое?» А хитрец Брежнев ему и отвечает: «Сам не пойму, но, видать, народ хочет так, народ…» В итоге собравшиеся проголосовали за предложение Качуры единогласно. Говорят, Подгорный был в таком шоке, что еле добрался до дома и в течение нескольких дней лежал там чуть ли не пластом.
Кинорежиссер Элем Климов в те дни готовился к своей очередной постановке — он собирался снимать фильм «Убейте Гитлера!» («Иди и смотри») по «Хатынской повести» Алеся Адамовича. Еще весной прошлого года он получил разрешение на эту постановку, фильм был включен в темплан «Мосфильма» на 1978 год, и теперь шла шлифовка сценария.
Вспоминает Э. Климов:
«История с фильмом «Агония» обернулась для меня двойной бедой. С одной стороны — запрет, фильм положили на полку. С другой — я не мог тогда о том распространяться, но сам про себя хорошо понимал, что картина у меня не очень-то и вышла. Я не сумел по-настоящему воспользоваться этим грандиозным историческим материалом, — выжать из него все, что можно было выжать. Картину били совсем за другое, но у меня был счет и к самому себе. Я так был недоволен своей работой, что тут же стал искать материал для новой работы, чтобы «реабилитироваться». Наверное, если бы я предложил тогда что-либо простенькое, незатейливое, может, и не возникло бы больших проблем. Но снимать абы снимать — об этом не могло быть и речи. А уж тогда, в той ситуации — тем более. Я искал какой-то особый, сверхсложный, сверхтрудный для реализации материал, чтобы взять «реванш», чтобы доказать всем и себе самому, что я — «могу». Вот тогда я и набрел на «Хатынскую повесть» Алеся Адамовича.
Мы познакомились, мгновенно подружились, и оба загорелись этой работой, ее возможностями. Мы договорились, что делаем не обычный «партизанский фильм», а попробуем заглянуть в бездну, сатанинское, глубины ада. Если я искал встречи с «запредельным» материалом, то тут его было с головой…»
Свободное копирование
