В понедельник, 26 июля, в возрасте 82 лет, в Москве скончался кинорежиссер Абрам Роом. Придя в кинематограф из театра в 1924 году, Роом начал свою киношную карьеру с эксцентрических комедий. Затем ушел в серьезный жанр: снял два фильма на детективно-приключенческую тему. Но один из самых своих известных фильмов Роом снял в 1927 году — «Третья Мещанская» («Любовь втроем»). Лента вызвала бурную дискуссию в обществе: в ней режиссер ставил актуальную для тех лет проблему новой морали в области личных отношений. За последующую половину века Роом снял еще с десяток картин, лучшими из которых были: «Нашествие» (1945, Сталинская премия в 1946), «Сердце бьется вновь» (1956), «Гранатовый браслет» (1965), «Цветы запоздалые» (1970) и др.
В этот же понедельник Анатолий Карпов, который возвращался на родину с турнира на Филиппинах, встретился в Токио с американским гроссмейстером Робертом Фишером. Как мы помним, весной прошлого года последний отказался играть чемпионский матч на первенство мира, и ФИДЕ присудило победу Карпову. Однако тот считал эту победу в какой-то мере ущербной и лелеял надежду доказать миру, что владеет шахматной короной по праву. Для этого ему требовалось уговорить Фишера встретиться с ним в очном поединке. Именно этот вопрос и стал поводом для их первой (будет еще несколько) встречи в Токио.
По иронии судьбы именно в тот момент, когда происходила встреча Карпова и Фишера (в Токио было 7 вечера), в Амстердаме (там было 10 утра, что с учетом разницы во времени на двух материках было почти одно и то же) другой советский гроссмейстер — Виктор Корчной — явился в полицейский участок и попросил политического убежища. Видимо, очень сильно советские власти достали Корчного на родине (о том, как это происходило, я уже рассказывал ранее), если он решил не возвращаться в Советский Союз, где у него остались жена и сын. Сам гроссмейстер свое решение объясняет следующими причинами:
«Еще в конце декабря 1974 года я принял решение: чтобы спасти себя как шахматиста, мне следует уехать! Даже то, что были предприняты некоторые шаги для моего возвращения в строй (мне было разрешено сыграть в международном турнире в Москве, в Гастингсе), меня не остановило. Я не рассказывал членам своей семьи, что собираюсь сделать. Намекал только косвенно. Я провел «душеспасительные» беседы с сыном, рассказал о некоторых сторонах моей жизни, которые не были ему известны, выполнил те функции, которые, по моему мнению, надлежало выполнить отцу по отношению к сыну. Жена попала в легкую аварию на машине, которая у нас была. Нужно было ремонтировать машину. Жене предложили продать ее — по цене как за новую и более того. Я умолял ее согласиться, но тщетно. Позднее у нее были большие проблемы: машина была на мое имя, а мне никак не удавалось переслать ей доверенность из-за границы.
Я не остался в Англии, но перевез за границу важные документы, фотографии, книги и оставил их в Западной Европе. В июле 1976 года я поехал на турнир в Голландию и снова захватил с собой ценный груз. Я бы снова вернулся в СССР за вещами, но дал интервью — в своем обычном стиле — для «Франс Пресс». Я рассказал, почему Спасский неудачно сыграл в только что закончившемся межзональном турнире в Маниле — сколько горя он перенес, прежде чем получил выездную визу! Я обругал советские власти за то, что они отказались от участия в шахматной Олимпиаде в Израиле. Увидев свое интервью напечатанным, я понял, что в Союзе меня съедят, и попросил у голландских властей политического убежища…»
Свободное копирование
