Из дневников "пропавшего без вести" - 157

28-ое октября, воскресенье. С каждым днем на душе становится мрачнее и мрачнее. Нет отдыха и по ночам: вот уже с неделю мучают отвратительные сновидения, под настроением которых ходишь потом целый день. Сердце щемит, будто перед страшной и неминуемой бедой.

29-ое октября, понедельник. Вот и пришла она – беда, которую все это время ждало мое сердце. Пришла именно тогда, когда все наши почти перестали ее ждать.

Утром, не успел я еще одеться, как вошли оба Марченки.

– Извините, что так рано. Очень неприятные события.

Пока я одевался, Марченко-старший в коротких словах обрисовывал мне эти события. Вчера поздно вечером на квартиру к Николаю Николаевичу Марченко пришел очень взволнованный Николай Иванович Гоголев и попросил, по поручению какой-то дамы, не желавшей называть себя, передать Марченко-старшему, что ему грозит опасность и чтобы он, по возможности скорее, принял меры предосторожности. А опасность заключается в том, что его разыскивают англичане и хотят «побеседовать» с ним.

Мы только что начали обсуждение этого предмета, как вошел Сережа.

– Странные события, понимаете ли, – объявил он нам. – Сегодня рано утром звонит мне одна знакомая и советует немедленно уезжать из Гамбурга, потому что, якобы, меня, Николая Владимировича и профессора Сошальского[1] разыскивают англичане. Вы ничего не слышали об этом, Николай Владимирович?

Я не стану обрисовывать подробностей того, как мы принялись за поиски таинственной «дамы», к которой, очевидно, сходились все нити, как мы нашли ее (она оказалась Наталией Дмитриевной Сошальской[2], старшей дочерью профессора) и сразу передаю ее рассказ.

Вчера часов в 11-ть утра, проходя по вестибюлю виллы Mittelweg 113, она увидела двух англичан, одного лет сорока, другого – 22-23 лет. Они растерянно переходили от двери к двери, очевидно, разыскивая кого-то. Она предложила им провести их к хозяйке, на что они ответили, что хозяйка им, собственно, не нужна, а нужны трое русских (Топоров, Широков[3] и Сошальский), с которыми они хотят поговорить.

– Дело, видите ли, вот в чем, – сказали они ей. – Мы получили сообщение с той стороны (он махнул рукою на восток), что эти трое русских ведут здесь антисоветскую пропаганду. Мы должны по этому вопросу побеседовать с ними.

– Они не настолько глупы, чтобы заниматься этим сейчас, – ответила Сошальская. – Это правда, что они вели ее прежде, но сейчас они вполне лояльны. Я – дочь Сошальского и знаю это.

– Очень хорошо, – сказал младший из англичан (прекрасно говоривший по-русски). – Не можете ли сообщить нам адреса этих людей.

– Я знаю только адрес моего отца. Он – в Zehrt’e, в лагере «Roosevelt». Адреса Широкова я совсем не знаю, но могу вам дать адрес сына Торопова.

Англичане записали все, что она им сообщила, и ушли, причем старую деву особенно растрогало то, что один из них говорил по-русски с «аристократическим» французским пронансом и что оба они «попрощались с ней, как прощаются джентельмены с дамой».

Мы не стали подвергать анализу поведение старой девы, т. к. не имели времени, и принялись за обсуждение существа дела. Первое наше предположение было: приходили большевистские агенты, переодетые в английскую форму. Вскоре, по ряду соображений, это предположение было оставлено; значит, были англичане. Но как только мы приняли этот вариант, как тотчас возникла уйма других вопросов. Если они разыскивают Сережу и других по требованию большевиков, то для чего они рассказывают все первому встречному человеку? Почему они после того, как получили адрес Торопова-младшего, в течение суток не явились к нему на квартиру, превосходно зная, что Сошальская тотчас же сообщит все всем троим? Если же они разыскивают названных троих по какому-то другому делу, то для чего они говорят о «пропаганде», также превосходно зная, как сейчас люди воспринимают это слово?

Мы путались в этом лабиринте целый день, не уходя с моей квартиры, пока не увидали, что подходят сумерки и что пора принять решение: возвращаться ли на свои квартиры или остаться у меня, или вообще уехать прочь из Гамбурга. Последний вариант был вскоре оставлен. Когда большевики преследуют антибольшевиков, они всегда стараются выдать их за кого-нибудь другого. Бежать – значит признать себя виновным в любой клевете, которую большевикам будет угодно возвести на нас. И тут возник другой вопрос, – а не пойти ли прямо навстречу англичанам и не рассказать ли им не только то, что они пожелают, но, кроме того, то, что мы уже давно желаем рассказать им. К этому варианту особенно настойчиво несколько раз возвращался Торопов-старший. Но кто мог положиться, что англичане стануть с нами говорить, а не отправят нас тотчас же в СССР, что разговор всегда один – веревка. Нет, чтобы принимать это решение, нужно обладать несколько большим материалом относительно тех, что приходили, чем обладали мы.

– Ну, если так, то ночевать я все-таки иду домой, – заявил Торопов, решительно вставая.

– А ты останешься, конечно, у меня? – спросил я Сережу.

– Нет, если Николай Владимирович так решил, я тоже – на квартиру.

Мы распрощались до утра. Вечером еще долго обсуждали с Лялей происшествие и, засыпая, признались друг другу в том, что бродим все в том же лабиринте, что и шесть часов тому назад.