3-ье октября, среда. Два визита:
Не успел я вернуться с работы, как пришел мой знакомый латыш Ямбицкий, живущий в том же районе под Гамбургом, где жил Соколов. Пришел по различным своим меркантильным делам, но от этих дел мы, конечно, тотчас же перешли на темы более волнующие, и тут Ямбицкий сообщил мне еще одну новость, которая не может не обеспокоить нас: из французской оккупационной зоны принудительно высылаются в СССР все прибалтийцы – латыши, литовцы и эстонцы. Эта новость сообщена Ямбицкому двумя эстами, бежавшими из Эльзаса в Гамбург.
Вместе с тем, Ямбицкий рассказал, что недавно ему попал экземпляр латышской газеты, издающейся в Швеции. Прибалтийцы живут там, видимо, спокойно. Газета призывает прибалтийцев, находящихся в Германии, соблюдать спокойствие и верить в будущее.
Вечером, совсем уж поздно, нагрянули оба Марченки – отец и сын. Оба взволнованы – с минуты на минуту ожидают выселения (быть может, даже уже к ним пришли повестки – да не говорят, любят секретничать). Спрашивали, что делать? Единственно, что я мог посоветовать – это обратиться туда же, куда обращаются и все, – в Церковь. Отец сказал «подумаю» и тотчас же убежал, потому что, как сказал он, у него еще «два совещания по тому же делу».
Сын остался:
– Хочу вам рассказать одну историю, – сказал он, – Чтобы вы на всякий случай имели в виду этого человека.
– Какого человека?
– А помните, вы встречали меня с ним возле церкви в этот понедельник?
– Да, помню. Маленький невзрачный старичок. Позвольте, как его фамилия? Вы еще знакомили нас, но я тотчас же и забыл.
– Вишневский. Михаил Николаевич Вишневский.
– Да, да, Вишневский. Ну так что с ним?
– А вот послушайте. Он эмигрант. Старый русский эмигрант. Жил все время в Бельгии. Потом перебрался в Германию. Все время скучает по России, все время, пока было возможно, читал советскую печать. И дочитался. В голове такая мешанина, что совершенно невозможно разобраться, кто он – монархист, социалист, потенциальный большевик или еще кто. Очень любит говорить, что коммунисты – сволочи, а вот большевики – те демократы и спасители России и что здесь про них все врали и что он не верит ни единому слову здешней прессы. В таком именно настроении явился он ко мне примерно недели три назад и заявляет, что решил ехать в СССР. Я принялся спорить с ним и спорил до тех пор, пока мне не стало казаться, что он отрекается от безумной затеи. «Ну, хорошо, – говорит, – не поеду. Спасибо Вам за то, что открыли мне глаза. Двинусь-ка я лучше в американскую зону, во Франкфурт. Там у меня есть друзья. Пристроюсь к ним и поживу еще в Германии. А дальше будет видно.» Ушел. Достал себе билет и вскоре уехал.
Прошло недели две. И вдруг утром однажды – звонок. Отпираю – Вишневский. Изменился, похудел. Глаза блуждают. И сразу, как вошел, залепетал: «Милые, родные вы мои, спасите!» – «Что случилось?» – спрашиваю. «Дурак, – говорит я, – старый дурак. Ведь я Вас обманул. Я вместо Франкфурта взял да и уехал в Любек, в советский сборный лагерь». – «Как, – говорю – так, а во Франфурте Вы, значит, не были?» – «Не был, не был, и глаз туда не показывал. Все эти две недели пробыл в Любеке, а теперь опять вот к Вам, да как…» – «А как?»
И вот начался рассказ, который способен смутить любого европейца, но не нас, поживших под солнцем сталинской конституции. Для Европы – криминальный роман, для нас, подсоветских рабов, – будничная действительность. Ведь Европа потому-то нам и не желает верить, что все дела советской власти, ее каждодневные, будничные дела – сплошная ужасающая уголовщина, настолько ужасающая, что когда о ней рассказываешь европейцу, он воспринимает ее или лишь как исключение, или – чаще – как фантазию.
Михаила Николаевича встретили в лагере, по-видимому, с удовольствием, но виду не показали. Психологи из НКВД, несомненно, сразу же сообразили, что из этого истосковавшегося по отчизне, слабовольного, одуревшего от советской пропаганды, от советских военных успехов старого человека, давно уже потерявшего связь с Россией, а вместе с тем и всякое представление о положении в ней и о новейшей «методике» советской власти, можно будет кое-что извлечь. А кроме того, сразу же выяснилось, что он владеет несколькими языками и имеет большие связи за границей (вообще, старые эмигранты этого типа, видимо, особенно привлекают организаторов советского шпионажа за границей). Итак, встретили его с удовольствием, но виду не подали; отвели место, как и всем, позволили общаться с будущими друзьями по плахе. Прошло пять дней, неделя, десять дней. Михайло Николаевич ходил по лагерю, слушал разговоры, сам вступал в беседы и потихоньку стал впадать в смущение. («Уж как я вспоминал Вас там, – рассказывал он Марченке, – как вспоминал, старый дурак.») Смущался он от разговоров соотечественников, от их наигранного ура-патриотизма, которым они не могли прикрыть дикого страха перед будущим, от тона, которого они придерживались с ним, «старым белогвардейцем», от всей атмосферы лагеря, являющейся лишь прообразом атмосферы, царящей в СССР. Ни искренней радости, ни веселия, ни товарищеского общения, ни искренних чувств не было. Был лишь плохо скрытый страх, фальшивая аллилуйщина, шпионаж, тревога, всеобщее доносительство, взаимные угрозы, клевета. Все это мало напоминало счасливую картину возвращения на «Родину», и способно было привести в смущение. Но смущало и другое: из лагеря отправляли один этап, второй, третий, а старичок Вишневский все сидел. Его словно забыли (чекистская методика в действии). Наконец он не выдержал и как-то вечером явился к лейтенанту и робко напомнил ему о том, о чем он уже говорил при первой встрече, а именно – о своем страстном желании увидеть поскорей Россию. Лейтенант молча выслушал его, поднялся и сказал:
– Пойдемте со мной.
Они пошли по темному двору. Пошли куда-то за бараки, на край лагеря, к колючей проволоке. Остановились. Лейтенант зажег лампочку карманного фонаря:
– Смотрите.
У ног Вишневского, на черной сырой земле была рогожа. Лейтенант взял ее за угол двумя пальцами и поднял. Под рогожей находился посиневший, голый и смердящий труп. Холодный пот выступил на лбу старика.
– Видите?
– Вижу, – прошептал Вишневский.
– Так мы поступаем с изменниками родины. Вы принадлежите к ним. Но вы хотите возвратиться в СССР, и это снимает с Вас часть Вашей вины. Вы должны искупить ее полностью и тогда только станете полноправным гражданином Вашей родины. Хотите Вы этого или нет?
– Я… я не понимаю… как?
– Это другой вопрос. Хотите или нет?
– Х…хочу…
– Пойдемте.
Они вернулись к коменданту. Вишневского усадили за стол, угостили папиросами, обласкали. Тон сразу стал другим. Теперь он был своим, и обращение стало соответственным.
– Мы отправим Вас обратно в Гамбург. О, нет, ненадолго! Срок Вашего возвращения будет зависеть лишь от Вас. И уже потом мы Вас не задержим в лагере. Вы тотчас же выедете в СССР… В Гамбурге есть церковь. Знаете ли Вы ее?
– Знаю.
– Вы пойдете в церковь. Вы пойдете также в гамбургскую русскую библиотеку. Вы познакомитесь со всеми русскими людьми, которые остались там и постараетесь собрать их адреса. Вы постараетесь также войти в доверие к Town-Major’у. Ведь Вы владеете английским языком?
– Владею.
– Очень хорошо. У Town-Major’а Вы тоже можете многое узнать о русских невозвращенцах, которые, может быть, и не бывают в церкви и в библиотеке. Затем Вы привезете эти адреса сюда и – Ваша миссия окончена. Вы возвращаетесь в СССР и возвращаетесь, как полноправный гражданин, как человек, уже имеющий определенные заслуги перед родиной. Не правда ли, немного?
В размягченном мозгу старого эмигранта блеснул вдруг слабый луч надежды. И Вишневский пробормотал:
– Немного.
Спустя несколько дней те же самые лейтенанты привезли Вишневского в Гамбург. Машина остановилась на Gansemarkt. Вишневский вышел.
– Через пять дней, ровно в этот час мы ждем вас на этом самом месте.
– Хорошо. Все будет сделано.
Когда машина укатила, Вишневский сразу же бросился к Марченкам и все рассказал. Он добавил, что за некоторое время до него с такой же точно целью в Гамбург был послан из советского лагеря какой-то грузин. Он не вернулся.
– Я пропал. Пропал, – твердил старик растерянно. – Куда мне от них бежать. Кто мне теперь поможет. На старости лет и вдруг – в шпионы, Вы подумайте.
Марченко выслушал старика, накормил, утешил и пошел с ним в церковь. Он посадил его в прихожей, а сам вошел к о. Нафанаилу и сказал:
– Я привел к Вам человека, который подослан сюда НКВД. Он сознался в этом сам. Быть может, вы поговорите с ним?
Беседа старика с о. Нафанаилом продолжалась полтора часа. Когда Вишневский вышел, у него было спокойное и просветленное лицо, в глазах стояли слезы.
Вчера батюшка достал ему билет и сам его отправил в один из дальних городов.
Свободное копирование
