17 сентября . Встали с рассветом. Утро ясное.
Ленц перебирает свои вещи. Просит то об одном, то о другом. Я плохо понимаю его, и поэтому часто делаю не то, что он хочет. Говорит Ленц тихо, неразборчиво и иногда заговаривается. Вид у него жуткий. Лицо заострилось, взгляд мутный.
Наконец все собрались и в девять часов выехали. Ленца опять посадили на специально сооруженное седло и проделали это как-то легче, чем вчера. Двинулись.
Я часто оглядываюсь на Ленца. Примерно через полчаса по выезде увидел, что с его руки спала варежка. Ее подобрали. Я сказал Ленцу, что если ему тепло, лучше снять и вторую варежку. Он ответил по-русски: «Не понимаю»…
Через 5–10 минут я заметил, что он как-то свис и уткнулся головой в возвышение. Я поднял его голову. Вид безжизненный. Нос скривился на бок. Пульса нет.
Мы быстро сняли его с седла. Искусственное дыхание не помогло. Сердце не бьется. Реакции на зрачок нет.
Ленц умер…
Приладили его труп на седле, прикрутили веревками. Тактасен поддерживает сбоку.
Легко перебрели Инылчек. Вода совсем низкая.
Около леса заметили всадников. Встреча с группой Погребецкого. Они приехали за нами как спасательный отряд.
Из Алма-Аты была телеграмма, что с нашей группой неблагополучно. Из каких источников алмаатинцы имели эти сведения — осталось неясным.
Решили не везти Ленца до Каракола, а похоронить его на Инылчеке. Едем до сумерек. Остановились, не дойдя 16–20 километров до Сары-джаса.
Похоронили Ленца. Я написал карандашом на надгробном камне: «Саладин Ленц. Умер 17/IX—36 г.» Высечь надпись мне так и не удалось…
Спи спокойно, друг! Трагична твоя гибель далеко от твоей родины и твоих близких…
Лекпом осматривает и промывает марганцовкой обмороженные конечности Виталия и Миши. Температура у Виталия 40°, у Миши — 39,6°. Сплю в палатке с больными.
Свободное копирование
