Сергей Прокофьев. Дневник - 2498

28   мая

Приехал из Америки Haensel с женой. Сегодня мы их кормили вкусным завтраком у Prunier. Haensel был исключительно мил, наслаждался едой. Затем они заходили к нам. Я подарил ему карты Франции и книги с отелями и ресторанами, так как завтра они едут на две недели в автомобиле кататься по Франции. Про американские концерты мало нового. Кусевицкий, конечно, увлекается, говоря, что мне надо ехать на пять месяцев: надо ехать как в 1926 году: на Рождество, на два с половиной.

Так как с Пайчадзе я не мог договориться ни об издании 3-й Симфонии, ни о романсах Мясковского, а Кусевицкий завтра уезжает в Берлин, то сегодня я испросил у него аудиенцию - и в семь часов вечера Пайчадзе и я были у него. Разговор был приятный. Романсы Мясковского приняты, но так как, по словам Пайчадзе, никто сейчас романсов не покупает, то решено просить Мясковского дать ещё какие-нибудь вещи. Что касается моей 3-й Симфонии, то не без труда мне удалось протолкнуть, чтобы гравировали партитуру и, может быть, партии струнных. Пайчадзе пытался доказать, что наш парижский гравёр занят до отказа, и не скоро сможет приняться, но я ему напомнил, что есть хороший гравёр в Бордо, тогда он сдался.

Вечером на дягилевском спектакле. Первым номером «Стальной скок», по-прежнему идущий с успехом, затем премьера «Бала» Риети. Музыка довольно милая, но человека, потерявшего бразды: с мира по нитке - бедному рубашка. Декорации Кирико средние, но костюмы очень удачные. Успех с самого начала: громко аплодировали после каждого номера. Поймал себя на том, что злюсь. Что это? Зависть? Нежелание терпеть около себя успех? Но тогда это позор. Лучше, если я злюсь оттого, что незначительная и несамостоятельная, но приятная музыка («приятное свинство») вызывает энтузиазм. Но и то: раз по соседству замешан мой балет и я, конечно, полусознательно примериваю к нему, то и это «благородное негодование» надо подавить: ну что-ж, публика не на такой высоте культуры, чтобы сразу разобраться, пусть веселится. В конце овации. Риети несколько раз выходил кланяться, но публика кричала «Кирико!», который появился лишь в конце. В антракте я подошёл к Риети и поздравил его. Отношение у меня было к нему самое благожелательное, и мне было приятно, что он обрадовался моему поздравлению.