20 февраля
Когда я утром оркестровал, позвонил Софроницкий - из полпредства: что он там и разбирает ноты вместе с Сабанеевым - не прийду ли я. Я ответил, что сейчас работаю, но приеду в половине третьего. Поехал я в Ballot: в советское посольство, так в своём авто. При входе столкнулся с Сабанеевым, который через кучу лесенок и коридоров провёл меня в кабинет Аренса, по пути спрашивая меня, читал ли я его статью обо мне, хвалебную (я не читал).
Аренс, как и у Dubost, был очень любезен, говоря по-русски не без акцента. На диванах, креслах и на полу лежала груда нот, напечатанных Музсектором: тут и новые композиторы, и старые, и полустарые. Гедике, Вейсберг, Фейнберг, Житомирский - всё это для Парижа не годилось. Я отобрал Мясковского (но не всё), Шостаковича, Мосолова, Шебалина, Дешевова. Выразил сожаление, что нет Попова. Взял некоторые партитуры, чтобы показать дирижёрам. Аренс был очень доволен, но тут же заявил, что посольство покушается на меня пятого марта: просит сыграть у них на приёме. Случилось то, чего я больше всего боялся. По крайней мере я надеялся, что хоть не сразу накинутся. Отказываться было нельзя (советский паспорт просрочен, и вообще я живу по антисоветскому), поэтому я с любезной улыбкой согласился, хотя и прибавив, что терпеть не могу играть во время приёмов. Вскоре я уехал домой, покатав в Булонском лесу Софроницкого и Сабанеева. Дома нашёл Набоковых и Базилевского, композитора, приведённого Набоковым, довольно милого, но незначительного.
Вечером у Фриды играл в бридж с Мееровичем и его женой, смазливенькой ирландкой, а по мнению Пташки - еврейкой. Вспоминали Японию.
Обязанность выступить в полпредстве злила. Ночью просыпался. Противно, если пропечатают в эмигрантских газетах и подымут ругань. Но надо, видимо, выбирать или Россию, или эмиграцию. Ясно, что из двух - Россию.
Свободное копирование
