Сергей Прокофьев. Дневник - 2405

1929

1     января

Дооркестровал №10 «Блудного сына». Итого пять номеров оркестровано. Раскладывал пасьянсы. Вечером пошёл на итальянских марионеток. Очень смешно. Я хохотал и аплодировал.

3     января

Чрезвычайно приятный телефон от Дягилева. Заговорил он даже как-то неохотно. Но дело касалось возобновления «Шута». Однако, при новой постановке надо исходить из оркестровой сюиты и приладить новый сюжет, а то до сих пор иностранцы вообще ничего не понимали - отсюда неуспех, например, в Англии. Если «Шут» будет возобновлён - возможен фестиваль из трёх моих балетов. Я в восторге, хотя не показываю этого Дягилеву. Днём зашёл в издательство взять ноты «Шута», балета и сюиты, а затем в Grand Hôtel - передать их Кохно для Дягилева, а кстати получить билет на вечерний дягилевский спектакль. Кохно с интересом говорил о «Шуте» (опять он либреттист?!, а кстати подсунул фишку «Блудного сына» для подписи заявления в Общество авторов). Вероятно, дрожал: а вдруг я откажусь дать ему одну треть авторских, на которые он претендует. Я подписал беспрекословно, но потребовал, чтобы стояло, что сюжет Кохно заимствовал из Евангелия. Он пробовал протестовать, но согласился (а вдруг откажусь подписывать или отложу?).

Кохно:

-      Зачем вам ссылаться на Евангелие? Я чувствую, у вас какая-то задняя мысль, но никак не уловлю, какая.

Я:

-      Простая справедливость. Ведь не вы же сочинили притчу о блудном сыне? Я и хочу, чтобы это стояло в бюллетене.

Задняя мысль, впрочем, была: ведь Кохно прислал мне своё либретто уже после того, как три четверти музыки были написаны, а большинство указаний, которые я принял, вытекают и без помощи Кохно, непосредственно из Библии. В дягилевской постановке Кохно, я допускаю, сыграет какую-то роль, но затем мы его отметём: пусть остаются библейский сюжет и моя музыка.

Вечером был на лекции CS, но она не показалась мне интересной. Затем к Дягилеву в ложу, где много неизвестных лиц, и всё время разговаривают. Дягилев представил мне Маркевича, нового композитора шестнадцати лет, который скоро придёт ко мне играть свои сочинения. Это он, по словам Дягилева, сказал, что Согэ - это голая пошлость, а Дукельский - приодетая. Встретил А.Рубинштейна, конечно, с красивой дамой. Он успел рассказать про одну даму, которая мечтает познакомиться с великим Равелем. Когда же мечта сбылась, она с изумлением посмотрела на крошечного maître'а и воскликнула:

-      Comment, c'est ça Ravel?[1]