Сергей Прокофьев. Дневник - 2267

30   ноября

Когда утром я вышел сдать письма на почту, то из-за угла на меня выплыл Борис Николаевич Башкиров. Я удивился, а он удивился моему удивлению. Оказывается, он передал консьержке письмо, что ждёт меня на набережной - если он окончательно для меня не умер, то чтобы я вышел. Консьержка письма мне передать не успела, я же между тем вышел сам по себе. Башкиров потерял один из передних зубов, был плохо выбрит и выглядел жалко. У меня в памяти был незаконно полученный чек и деньги, которые он старался вымотать у Лины Ивановны в моё отсутствие и по секрету от меня. Как мне было держать себя? Я никак и не держал. Он начал, конечно, о трудном положении, о негодяе Владимире, не посылающем денег, о том, что ему грозит высылка из Франции, и в заключение, махая правой рукой, объяснял, что она у него привязана и что ему надо бы ехать в тепло. Я сказал: «Если вас будут высылать, то нельзя ли, чтобы в Алжир?» Несмотря на его жалкий вид, как-то невозможно было его принимать всерьёз, да и безнадёжное это было занятие. Вероятно, наши фигуры в этот момент напоминали картину, изображающую Пилата и Христа, причём я, круглый, довольно хорошо одетый, был похож, разумеется, на Пилата. Б.Н. проводил меня на почту и обратно. Подходя к подъезду, я ждал, что он попросит у меня денег, и потому начал ему рассказывать что-то постороннее, дабы отстранить момент. Но он промолчал и только сказал: «Когда вам вручат моё письмо, разорвите, не читая».

Днём хотелось делать клавираусцуг, но была тяжёлая голова, и я ходил по набережной, выветривая её. Обедали у Самойленок, у которых кушал также монсиньор Евреинов, русский, обратившийся в католичество и пытающийся насаждать католичество среди русских. Я всячески старался отказаться от обеда с ним и даже кричал в телефон: «Плюю я в кофе монсиньора!». - цитируя Достоевского, но Самойленки страшно разобиделись и Б.Н.Самойленко даже перешёл с «Сергуси» на Сергея Сергеевича, - пришлось согласиться. Монсиньор, впрочем, как и следовало ожидать, оказался очень светским господином, с приятным петербургским разговором и с большими пряжками на туфлях, которыми он поигрывал. Зашёл разговор о Тамаре Ханум. Фатьма Ханум сказала, что она сегодня обедает с друзьями в «Самарканде». Пташка взглянула на меня и засмеялась.