9 февраля
Вскочил я в восемь часов, дабы успеть выбриться и посмотреть в окно на окрестности Петербурга, столь мне знакомые. Однако под толстым покровом снега я многого не узнал, в том числе и Саблина, моего знаменитого Зеда.
Десять часов - Ленинград. На платформе встречают Асафьев, Оссовский, Щербачёв, Дешевов и ещё человек шесть незнакомых - представителей от каких-то музыкальных групп. Пока носильщик вытаскивал наши чемоданы, а я обнимался с друзьями, Экскузович быстро простился и со своим чемоданчиком быстро умчался вперёд, но когда мы двинулись по платформе к выходу, то вскоре нас встретил Экскузович с группой людей и, знакомя меня с ними, сказал:
- Вот, Сергей Сергеевич, вас встречают представители от Актеатров.
Я со всеми ими раскланялся и затем мы расстались до завтра - на «Апельсинах».
Асафьев сказал:
- Ну и ловкий же этот Экскузович! Конечно, они приходили для доклада своему директору, а он сейчас же воспользовался, чтобы устроить встречу тебе.
Мелькает знакомый вокзал и нас сажают в автомобиль. Ленинград покрыт снегом, погода ясная и это придаёт ему чистый, опрятный вид. Бегемотообразный памятник Александру III - его оставили в назидание коммунистическому потомству о том, какие нескладные были цари. Едем по Невскому, я ощущаю радость и волнение. Памятник Екатерине тоже на месте и эта площадь с Александринским театром очень красива. В Гостином Дворе бросаются в глаза многие заколоченные магазины. Поворачиваем на Михайловскую, ныне улица Лассаля, и останавливаемся у «Европейской» гостиницы. Автомобиль заламывает какую-то огромную цену и отельный швейцар платит ему половину.
В «Европейской» гостинице нам оставили просторный номер с большой ванной и с кроватями в той же комнате, но отделёнными занавесками. Номер этот значительно просторней московского, но московский был чистенький, с иголочки и вид из него был изумительный. «Европейская» же гостиница как-будто несколько обветшала со времени своей былой славы, хотя по-прежнему остаётся лучшей в городе.
С нам приезжает также Асафьев и мы вместе пьём кофе. Асафьев страшно радуется и ещё раз объясняет мне составленный им план моего пребывания в Ленинграде. Особенно он заботится, чтобы один день был отдан всецело ему и чтобы мы этот день провели у него целиком в Царском.
Затем вновь появляется Оссовский и Щербачёв. Я чрезвычайно рад видеть Оссовского, который остался таким же мягким и обходительным, и лишь чуть-чуть поседел. Внимание Щербачёва меня удивляет, так как в былое время в Консерватории и после неё я мало имел с ним соприкосновений, но теперь Асафьев объясняет, что Щербачёв - ближайший его помощник во многих музыкальных делах.
Появляется Малько. Он такой же бойкий, как всегда, хотя и постарел. Вообще иные лица за десять лет изменились мало, другие - наоборот, и когда сравниваешь последних с их образам, оставшимися в памяти, вдруг видишь, сколько воды утекло. Малько теперь директор Филармонии, заместитель ушедшего Климова. Таким образом, в истории с обыгрыванием меня в смысле гонораров у Малько оказалась преудобная позиция:
- Я что? Я ничего - это мой предшественник, и его смета уже утверждена. Малько пробыл недолго, рассказал несколько смешных историй совсем ровным голосом и ушёл. Его сменил Дранишников. Вот этого время никак не коснулось: такой же молодой, весёлый - тяжёлые годы только несколько обточили его и сделали более привлекательным. Он сразу же стал захлёбываться «Апельсинами» и бойко объяснять, какие перемены и улучшения внёс он при постановке их. Впрочем, большая часть в мелочах, но потом вдруг оробел и просил завтра при слушании быть не слишком придирчивым.
Так как время приближалось к часу, то я оставил всех завтракать, т.е. Асафьева, Дранишникова, Щербачёва и Оссовского. Последнему давно уже было пора в Консерваторию по своим инспекторским обязанностям, но он позвонил, что не придёт. Завтрак длился до четырёх с половиной часов, затем все снялись с якоря. Пташка очень устала и легла отдохнуть, я же горел нетерпением поглядеть на Петербург и потому вышел вместе со всеми. Мы прошли Михайловскую улицу и повернули по Невскому направо - по направлению к Адмиралтейству. Всюду мои афиши, двух типов, одни объявляют о двух симфонических концертах, другие - о двух реситалях.
За долгие годы странствования за границей я как-то забыл Петербург, мне стало казаться, что его красота была навязана ему патриотизмом петербуржцев и что по существу сердце России, конечно, Москва; мне стало казаться, что европейские красоты Петербурга должны меркнуть перед Западом, и что напротив, евразийские красоты иных московских переулков остаются чем-то единственным. Настроенный таким образом я сейчас был совершенно ошеломлён величием Петербурга: насколько он наряднее и великодержавнее Москвы! Белый снег и ясная погода способствовали этому впечатлению. Оссовский, Дранишников и Асафьев мало-помалу разошлись в разные стороны по своим делам, а Щербачёв взялся провожать меня дальше.
Мы вышли к Зимнему дворцу. Тут перемены: решётка у сада снята и сад открыт для циркуляции. Но это исчезновение решётки не портит картины и, наоборот, площадь становится как-то просторнее. Щербачёв объясняет, что необычайно разросшийся Эрмитаж перекинулся в Зимний дворец и слопал больше половины его комнат.
Генеральный Штаб выкрашен в ярко-жёлтый цвет с белыми колоннами. Это новость - раньше он был тёмно-красный, как и дворец. Последний ещё сохранил свою тёмную окраску, но и он намечен к перекрашиванию. Хорошо ли это? Я люблю его тёмно-красным. Но Щербачёв объясняет, что оригинальная его окраска была иная.
Наш выход к Неве совпадает с закатом солнца. Закат фантастический, розовый и розовым же цветом он заливает Неву, снег и даже стены зданий. В этом освещении Нева и Петропавловская крепость изумительно красивы. Мы идём по набережной и сворачиваем на Зимнюю канавку.
Щербачёв, который преподаёт теперь теорию композиции в Консерватории, с увлечением рассказывает про свою новую систему преподавания и про ещё более смелые планы дальнейших нововведений согласно этой системе. У меня в представлении ещё старая Консерватория с необходимыми и непререкаемыми звеньями - гармонией, затем контрапунктом, потом фугой и формой, и мне странно и любопытно теперь слушать новые теории Щербачёва, согласно которым все эти звенья летят к чёрту и устанавливаются совершенно новые принципы, о которых он с волнением рассказывал мне, считая меня главою современности в музыке.
Щербачёв проводил меня до «Европейской» и я повалился на постель, дабы передохнуть перед вечером, для которого была уже задумана довольно обильная программа. Заснуть, однако, не удалось, так как за стеною упражнялась певица, которая окончательно вывела меня из терпения. Я помчался вниз объясняться с конторой отеля, но там мне объяснили, что это тенор Смирнов.
- Да нет же, я умею отличать женский голос от мужского, - закричал я.
Но мне объяснили, что к нему ходят дамы, которые тоже поют. Впрочем, не дальше, как через несколько часов, Смирнов уезжает и всё это прекратится.
Звонила Лида Карнеева. Я давно не знал, какова её судьба, но оказалось, что у них всё относительно благополучно, и в десять часов вечера она явилась к нам, с нею Зоя, а также «Григорович», как называл Захаров мужа Лиды. Девочки хорошо одеты, и мне как-то по-прежнему хочется считать их молодыми барышнями, хотя Зое уже тридцать один год, а Лиде - двадцать три. Лида, впрочем, чуть-чуть постарела, хотя так же красива, и та же мягкость, и тот же шарм, что и раньше. С Зоей за эти десять лет ровнёшенько ничего не сделалось, она такая же ослепительно цветущая в тридцать один год, как и в двадцать один. «Григорович» в отставке. Я боялся, что ему, как морскому офицеру, придётся плохо. Но его не трогали.
Неважно пришлось Лёве, на которого окружающее впечатление революции в связи с малоудачной первой женитьбой так подействовало, что он сходил с ума.
Теперь он чувствует себя недурно и счастлив со второй женой.
Лида тоже страдала нервным расстройством, но дело обошлось благополучно и теперь она играет в кинематографе. С младшими сестрами тоже всё хорошо и мамаша жива.
Мы проболтали около часу и все они очень понравились Пташке.
В одиннадцать часов явились Асафьев, Дранишников и Щербачёв, дабы забрать меня и Пташку и отвести нас в литературно-художественный кружок на Фонтанке, где в мою честь был устроен вечер-встреча, о чём неделю тому назад была переписка с Москвой. Мы ехали мимо Александринского театра, который был освещен по примеру Гранд Опера ярко-малиновым цветом, т.е. точнее сказать, невидимо освещено было пространство позади колонн, и на этом светящемся фоне покрытые снегом деревья и памятник Екатерине выглядели чрезвычайно красиво.
В литературно-художественном кружке тьма народу, среди которых я сразу встречаю множество знакомых лиц, в том числе Ершова, Леничку Николаева, Дешевова, которого я уже видел утром, Берлин с мужем, которая также красива, супругов Оссовских и многих других.
Концертная программа начинается необыкновенно поздно, кажется, в половине второго ночи, так как музыканты где-то задержались. Начинают с «Еврейской увертюры», которую играют впрочем слишком медленно. Затем пианист Друскин, кончивший Консерваторию с премией, играет мою 4-ю Сонату, скорее неважно, и соната мне кажется скучной. Далее вылазят четыре фаготиста и играют Скерцо - очень хорошо, бойко, с нахальством; чрезвычайный успех и бисирование. После этого мне дали понять, что моя очередь. Я не стал ломаться и сейчас же сыграл ряд мелких пьес, которые были встречены громкими аплодисментами.
Далее всех удалили из зала, в зале же появились столы и был накрыт ужин на массу человек. За нашим столом та же компания, что утром за завтраком, но ещё много других, среди них артист Юрьев, который умудрился до сих пор щеголять в царских запонках с коронами. Сам ужин был неважный, но всё же подписка на него, по-видимому, была довольно дорогая, ибо для учеников Консерватории (ныне студентов Консерватории) она была не по средствам. Поэтому они сложились и делегировали двух человек, это очень трогательно.
Затем Оссовский, сидевший рядом со мною, поднялся и произнёс речь, длинную и литературную, во время которой он несколько волновался, и пальцы, которыми он опирался на стол, несколько дрожали. Речь была обращена ко мне и касалась значения моего возвращения в Россию, значения моей музыки и даже моей личности, которую он охарактеризовал необычайно привлекательно. Я же в это время дрожал от ужаса, потому что это означало, что мне надо отвечать. Через некоторое время я тихонько спрашиваю у Оссовского:
- Александр Вячеславович, мне надо отвечать вам? Но он смутился и сказал:
- Сергей Сергеевич, это уж как вы чувствуете.
Следовательно, надо было отвечать и притом чем скорее, тем лучше - раньше с плеч долой. Поэтому я встал и, вспоминая мою речь в Москве, пил на этот раз за Ленинград и за ленинградских музыкантов, вообще нёс какую-то посредственную ерунду.
Пташка была очень польщена, когда Оссовский поднялся ещё раз и произнёс тост в её честь.
Затем нас снимали и как только стало возможно, я сорвался удирать домой, ввиду репетиции завтра утром. И было время - мы попали в «Европейскую» в половине четвёртого, ужин же в нашем отсутствии продолжался до пяти.
Свободное копирование
