Сергей Прокофьев. Дневник - 2077

7     февраля

Проснулся усталый и ленивый, но понемножку разошёлся. Опять репетиция, но я пошёл не к началу. Учили главным образом 2-й Концерт, который удалось довести до значительной степени ясности. Для меня эти репетиции 2-го Концерта были не менее полезны, чем для оркестра, так как они мне дали возможность самому выграться в эту труднейшую штуковину и хорошо согласоваться с оркестром. В конце репетиции прошли ещё раз Увертюру. В зале Держановский, Голованов, затем Тутельман с контрактом, исправленным согласно моим вчерашним желаниям.

По окончании репетиции я удалился с Цейтлиным и, прочтя с ним контракт, подписал его. Таким образом, через месяц я еду на шесть концертов на Украину. Украинские Государственные театры на мне, конечно, наживутся, но то, что они предлагают - тоже сумма, к тому же в долларах, прямо чеком на заграницу.

По возвращении в «Метрополь», телефон от Хаиса, того самого ловкача, который умудрился мне выплатить за ленинградские концерты вдвое меньше, чем Тутельман платит мне за провинцию. Хаис только что явился из Ленинграда и желает засвидетельствовать мне своё почтение. Под предлогом, что очень занят, я отвечаю, что, к сожалению, не могу сейчас принять его. Однако оказывается, что Хаис уже в «Метрополе» и звонит мне снизу, кроме того, он имеет письмо для меня от Асафьева. Я отвечаю, что должен сейчас уходить и что, если он хочет меня подождать минуту, то я сейчас спущусь. Через пять минут я спускаюсь, обмениваюсь с ним несколькими официальными словами и ухожу.

Вечером концерт - вторая симфоническая программа. Весь Большой зал Консерватории продан. Первым номером идёт Увертюра оп.42. Все семнадцать музыкантов стараются по мере сил и возможностей, но всё же Увертюра проходит без блеска и успех малый. Вообще эта Увертюра была задумана для Эолианского зала[1] на двести пятьдесят человек и, разумеется, в зале в десять раз большем она растворяется в бедность.

По окончании Увертюры долго переставляют пюпитры и затем я выхожу играть 2-й Концерт. Я волнуюсь и рассуждаю с собой: из-за чего собственно? Из себялюбия, разумеется: что скажут, если сам Прокофьев изоврался? Доказываю себе, что платформа неверная: ну, ошибся, и неважно, Концерт всё равно остаётся тем же. Рассуждения помогают и я выхожу играть довольно спокойно. Однако это спокойствие не удаётся сохранить в наиболее трудных местах: в каденции, именно в колоссало, а также в начале третьей части, со скаканием руки через руку, - вру. Свинство. Впрочем, остальное играю хорошо и с подъёмом. Очень большой успех определяется сразу же после первой части. Перед скерцо немножко отдохнули. После скерцо крики «бис», но бисировать я, разумеется, не могу. После Концерта успех колоссальный. Совершенно очевидно, что он производит впечатление гораздо более сильное, чем Третий. После того, как я несколько раз выхожу кланяться, а оркестр всё ещё сидел на местах, Цейтлин шёпотом предлагает повторить скерцо. Я всё ещё чувствую себя неотдохнувшим, но триумфальное настроение зала и даже оркестра придаёт силы. Повторяем скерцо, на этот раз загнав его и чуть-чуть смазав.

В артистической Яворский с бурными встречами, затем Мясковский, мадам Литвинова. Тут же Надя Раевская и странно было видеть обеих рядом: одну - англичанку, несущую ботинки в руках и какими-то пружинами судьбы вынесенную на положение жены министра; другую - аристократку, с мужем в тюрьме, и не знающую, как вытянуть его оттуда. Однако знакомить их было бы неосторожно, и пришлось разговаривать то с одной, то с другой. Затем меня отозвали в сторону и познакомили с Сосновским, важным коммунистом, статьи которого пользуются большим влиянием и о котором Цуккер говорит с почтением в голосе. Сосновский спрашивает меня, прочёл ли я революционную поэму, которую прислали мне комсомольцы. Я всячески выпутываюсь, потому что действительно какую-то книжку мне прислали на адрес Персимфанса, но я так её в правлении Персимфанса и оставил. Сосновский необыкновенно скучным тоном бубнит мне о достоинствах комсомольской книжки и о желательности, чтобы я обратил на неё внимание. Я же в это время думаю: неужели так томительно скучны вожаки коммунизма и книги, ими рекомендуемые.

Наконец публика начинает расходиться из артистической, и Сосновский от меня отваливается. Начинается второе отделение концерта, сначала Марш и Скерцо из «Трёх апельсинов», в качестве «любимейших пьес народа», затем Сюита из «Шута». Я сижу в артистической и через щели тоненькой перегородки отлично слышу её. Сюита звучит хорошо. По окончании - громкие вызовы. При моём выходе на эстраду - целое торжество: оркестр играет туш, зал встаёт и орёт оглушительно. По окончании концерта надо ехать ещё в Рабис, то есть в клуб работников искусств, где меня давно просили сыграть хоть несколько пьес. Оказывается, я обещал играть сегодня после концерта, о чём мне энергично напоминают.

Пташка, я и Цейтлин отправляемся туда. Идём пешком, так как это совсем рядом, где-то в переулках около Никитской. Вокруг расходится публика с концерта, оживлённо обмениваясь мнениями,

В Рабис какая-то странная публика, есть совсем зелёная молодёжь, есть малоинтеллигентные лица, но оказывается, сейчас здесь съезд и оттого такой пёстрый состав. Я нетерпеливо прошу, чтобы мне дали поскорее сыграть мои пьесы и отпустили домой. Публику, циркулирующую по всему помещению, быстро сгоняют в зал, затем я играю пять коротких номеров и, несмотря на аплодисменты и крики «бис», стремительно уезжаю домой.

Завтра мы должны наконец тронуться в Ленинград. Оттуда уже письма, телеграммы и полное расписание нашего времяпрепровождения на всё наше пребывание, которое сделал Асафьев.

Между прочим, там пойдёт и 8-я Симфония Мясковского. Сегодня я спрашивал его, приедет ли он, но Нямочка всё пролечил на зубы и, кажется, поехать ему не удастся. Мне страшно хочется предложить ему денег на поездку. Ведь в сущности, сейчас они поступают ко мне без счёта и числа, но я не знаю, как к нему подступиться так, чтобы не обидеть.