Сергей Прокофьев. Дневник - 2062

23   января

Всё утро опять ушло на репетицию, во время которой я довольно часто останавливал оркестр, делая указания относительно темпов и соотношения звучности.

На репетицию пришёл Глиэр, мой старый учитель, с которым до сих пор сохранилась та же форма общения, как двадцать пять лет тому назад, когда я был ребёнком, то есть я ему говорю «вы» и «Рейнгольд Морицевич», а он мне «ты» и «Серёжа». Глиэр - толстый и солидный, бритый, немного лоснящийся сытый кот. Несмотря на шестой десяток, много говорит о своих занятиях над фортепианной техникой и о том, что он нашёл теперь изумительную систему, в которой открыто влияние спинных мускулов на каждый из пальцев (он показал на моей спине, который влияет на какой). Таким образом, он за последнее время делает большие успехи. Он путешествовал по России с певицей, аккомпанируя ей наизусть целые вечера из своих романсов, и теперь надеется проделать то же по Германии. В таком случае, бедные немцы, а также бедный Глиэр. Я ему рассказал про Дукельского, тоже его ученика, и о том, что иногда гуляя с последним, мы развлекались напеванием тем из 1-й и 2-й Симфонии - воспоминаний нашей юности.

Затем меня потребовали на эстраду, так как сегодня учили главным образом вариации и финал 3-го Концерта.

Днём отдыхал, от всей московской сутолоки уже чувствуется утомление, а ведь это только начало.

Отдохнув, поехал смотреть рояль Бехштейна для завтрашнего концерта. Несмотря на рояльную бедность в советской России, «Бехштейн» оказался превосходным, но, чтобы заполучить его, Цейтлину пришлось выдержать с управлением Консерватории, которой принадлежал этот рояль и которое берегло его как зеницу ока, целое сражение. Райский и Игумнов не хотели его давать. Райский - пускай, но ведь Игумнов считается моим поклонником? В конце концов Цейтлину удалось их уломать и рояль согласились дать, кажется, за пятьдесят рублей с концерта.

Тем временем мы с Пташкой отправились к Наде Раевской на Арбат, 5. Раз Шурик сидит в тюрьме за политическую неблагонадёжность, то и наш визит к Наде казался нам каким-то полулегальным. А вдруг к нам вообще приставлен сыщик, который едет за нами на другом извозчике? А вдруг сыщик дежурит у её ворот, зная, что это мои родственники и желая проверить, имею ли я сношения с контрреволюционными элементами? Словом, мы подъехали не к самому дому, а затем быстро шмыгнули в ворота. Впрочем, Пташкина леопардовая шуба так бросалась в глаза, что нас нетрудно было запомнить. Знакомые припоминали только одну ещё такую шубу во всей Москве - у Неждановой.

Раевские занимают квартиру из маленьких четырёх комнат в нижнем этаже во дворе и, разумеется, с грязным ходом. В квартире нас встретила Катюша Уварова, которую я помнил хорошенькой пятнадцатилетней девочкой, а теперь оказавшейся здоровой, но погрубевшей барышней лет под тридцать. Она радостно приветствовала меня, а когда я её познакомил с Пташкой, то, полагая, что Пташка не говорит по-русски, протянула ей руку и сказала: «Шармэ». Я чуть не расхохотался, вспомнив Бабуленьку из «Игрока», и объяснил, что моя жена говорит по-русски как русская. Нади не было дома, но вылезли три её дочки, от трёх до двенадцати лет - заморыши, милые, но некрасивые и гораздо меньшего роста, чем полагалось бы их возрасту. Я быстро и вполголоса стал объяснять Кате Уваровой, что мы подождать Надю не можем, так как очень торопимся, что мне очень хочется выписать тётю Катю и Катю Игнатьеву из Пензы, что у меня для этого есть деньги, что если у меня наладятся отношения с властями, то я намерен предпринять шаги к освобождению Шурика, но что с этим не надо торопиться, - словом, поспешил сразу выболтать всё, что касается их семьи, имея в виду, что, может быть, нам неудобно будет часто сюда наведываться, а потому, чтобы сразу поставить их в курс дела.

Прощаемся, и, уходя, сталкиваемся с входящей Надей. Её бурная радость, хотя в тот момент мне показалось, что в этой бурности был элемент наигранности. Тяжёлые годы наложили на неё отпечаток, и она как-то странно была похожа на императрицу Александру Фёдоровну. Шурик мужественно отсиживает своё тюремное заключение - десять лет, сокращённое на треть. В тюрьме сидят всякие, есть и жулики, есть и политические. Последние более или менее его круга и держатся в тюрьме вместе. В тюрьме Шурик занимается сапожным ремеслом, а также играет на фортепиано во время кинематографа. Я спешу объяснить Наде то, что я уже сказал Кате Уваровой, но останавливаюсь, так как в квартиру входит мужчина, одетый мужиком, в валенках и шапке с наушниками. Этот наряд резко контрастирует с его очень тонким и красивым лицом с лёгкой проседью в бороде. Видя моё замешательство, Надя говорит:

-      Ничего, это муж моей сестры, Лопухин. При нём можно разговаривать обо всём.

Мы скоро прощаемся и вторично уходим, так как надо спешить к Держановским: мадам Держановская справляет сегодня пятидесятилетие со дня своего рождения. Это очень храбро для женщины - справлять свой пятидесятилетний юбилей, хотя злые языки и говорят, что она делает это для того, чтобы не думали, будто ей шестьдесят.

У Держановских - Мясковский, Асафьев, Александров, Фейнберг, Половинкин, Книппер, Крюков, Мосолов и ещё кто-то. Почти все они ученики Мясковского и, разумеется, под его обаянием. Фейнберга я выучил сразу - он лицом ни на кого не похож. Но спокойного и непримечательного Александрова никак не мог запомнить. Из младших, кажется, наиболее талантливый Мосолов, сочиняющий сложные вещи. Он недурён собой, но жена некрасива и выглядит старше его. Однако она, кажется, довольно примечательная пианистка, хотя бы потому, что дала концерт из современных сонат, да каких! - и Мясковский, и я, и муж, и Скрябин последнего периода, и ещё какие-то подобные шестиэтажности. Несколько позднее просят Фейнберга сыграть; он исполняет свои «Импровизации», вещи сложные и бессодержательные. Играет он невероятно: страшно переживает, сопит, перегибается, как-то вытягивает из себя каждую ноту, словом, не играет, а страдает. И становится неловко, что вытащили его на эту пытку. Затем просят играть меня. Я играю, разумеется, 5-ю Сонату. Уж если не здесь её играть, то где же? Слушают молча, очень внимательно; впечатлений не высказывают. Просят сыграть ещё что-нибудь - играю Третью и выхожу в соседнюю комнату, где сидит Асафьев. Асафьев сообщает, что я её играю совсем иначе, чем в 1918 году перед отъездом в Америку и что даже благодаря этому он кому-то проспорил пари, так как я взял теперь иной темп, чем он утверждал. Тут же он напоминает мне, что подход к побочной партии я играл раньше лучше, ставя в басу точку перед её началом. Я соглашаюсь с ним и обещаю впредь восстановить эту точку.

Леля и мадам Держановская накрывают ужин, пока мы сидим в комнате, называемой Цекубу, что означает - центральный комитет улучшения быта учёных. Держановским удалось сохранить за собой всю квартиру, уступив одну комнату кухарке. Что касается комнаты Цекубу, то она выходила лишней, и в неё должны были кого-нибудь вселить. Удалось отстоять её только через центральный комитет улучшения быта учёных, через посредство которого удалось доказать, что Держановскому необходимо погружаться в научно-музыкальную работу, для чего нужен отдельный кабинет.

Садимся за ужин. Я сижу между Мясковским и Асафьевым. У Мясковского в этом доме постоянное кресло рядом с хозяйкой, которое никто занимать не имеет права. Я потрясён, что он с Лелей на «ты» и говорю ей:

- Как это вы умудрились совратить Колечку?

Действительно, это, вероятно, первая женщина, с которой он на «ты». Молодые композиторы всячески ухаживают за Пташкой, но больше всех старается сам Держановский. Во второй половине ужина появляется даже шампанское - предмет роскоши в советской России, но мы удираем до конца ввиду завтрашней генеральной репетиции и моего первого московского концерта.