16 января
Утром интервью с тремя газетчиками, двумя латышскими и одним русским. К концу интервью спустилась также Пташка, очень интересная в голубом платье, и также отвечала на вопросы. Затем нас снимали на фоне Рижской оперы и на фоне нашей же собственной афиши. Леопардовое пальто Пташки выходило отличным пятном. Появился Шуберт, мой бывший товарищ по классу Есиповой. Он оказался латышом - и теперь преважным лицом в музыкальной Латвии, важнее Пиотровского, потому что Литва - дыра рядом с Ригой. Шуберт успел уже побывать в директорах Рижской оперы, а теперь он инспектор Консерватории. Я смотрел на него и покатывался со смеху: Павлушка, который любил сыграть в «железку», кутнуть в ресторане и ещё кое-что, и к которому никто не относился серьёзно, - теперь безукоризненный инспектор в великолепной визитке, солидный и чуть-чуть важный. Даже мой смех он принял сдержанно. Впрочем, он остался довольно милым парнем.
Пошли гулять по городу, который, если не очень столичен, то не плох. Холодно, воздух пахнет свежим снегом, иногда с примесью навоза, ибо автомобилей здесь нет и ездят на лошадях, и этот составной запах приятно напоминает зимний Петербург из далёкого прошлого. У меня память на запахи, и по ним иногда встают целые картины.
В два часа пришли обедать к Маевскому. Он опять чувствовал себя героем и другом чуть ли не с колыбели, хотя по существу в Консерватории мы встречались мало, а после и вовсе не встречались. Кроме Шуберта, к Маевскому пришёл Крейслер, приличный парень, с которым я был всегда в хороших отношениях и даже на «ты» ещё со времён дирижёрского класса. Удрав из России и потеряв там, кажется, порядочное состояние, он долгое время не мог пристроиться и даже одно время писал мне в Этталь, прося совета и содействия, но я тогда ничего не помог ему сделать, да к тому же, насколько я его помнил милым парнем, настолько и плохим дирижёром. Теперь он женат на женщине гораздо старше себя и кажется более или менее устроен материально, но не артистически и не семейно. После обеда Пташка и я занимались, повторяя программу.
Увидел у Маевского портрет Мясковского. Мясковский не любил сниматься, и до сих пор я знал всего один его портрет, где-то случайно щёлкнутый Держановским и затем увеличенный, впрочем, очень приятный. Портрет, который показал мне Маевский, вероятно, был вторым в жизни. Я изумился перемене: вид скучный, взгляд тяжёлый; вместо пиджака какая-то куртка, застёгнутая до подбородка. Надеюсь, что он снят просто в неудачный момент.
Вечером меня пригласили в оперу, на «Майскую ночь». Очень пикантно услышать «Майскую ночь» по-латышски (вместе с полузабытой музыкой). Нахлынула масса юношеских воспоминаний о постановке этой оперы в Консерватории, особенно во время очаровательного первого акта. Зато третий акт нелеп и скучен: либреттисту не удалось развязать завязки. Постановка вовсе неплоха и хоровые массы приятно оживлены. Объясняется это тем, что из России эмигрировало в Ригу немало отличных артистов. Это и подняло уровень здешнего театра. В антракте подходил директор - Рейтер, когда-то тоже ученик нашего дирижёрского класса, но он был, кажется, младше меня, и я его мало помню. Теперь это, по примеру Шуберта, тщательно одетый и тонирующий вершитель судеб латвийской музыки.
Свободное копирование
