3 мая
Репетиция одних духовых, всегда мучительная для автора: звучит резко, голо, грубо - без струнных, которые всё смягчают и смазывают. В некоторых местах я прямо думал: «Неужели это я такую гадость написал?», - и виновато ловил взгляды музыкантов, которые, как мне казалось, играли с возмущением.
Вечером пошёл на концерт польского пианиста, очень милого, с которым я познакомился во время моих концертов в Варшаве. Он первый пианист, который играл мой Des-dur'ный Концерт в Варшаве и Риге. Пришёл я сегодня из вежливости - и как страдал за неё! Играл он скверно, а мою «Токкату» и вовсе из рук вон. В этот момент подлетел ко мне его импрессарио, рыжий де Вальмалет, и закричал: «Какой пианист! И как вы должны быть довольны!», и умчался. Я так опешил, что даже ничего не нашёлся ему ответить. В это время подошёл ко мне Лабунский и спросил, действительно ли я ищу себе секретаря. Секретаря я в самом деле себе подыскивал. Слишком заедают письма. Прошлым летом они каждый день у меня лопали несколько часов. Кроме того, в Америке, оркеструя в поезде мой балет, я напал на новую систему, благодаря которой всю черновую работу оркестровки можно свалить на секретаря. Так как поезд тряс, то писать ноты было нельзя, никак не попадёшь в нужную клетку. Поэтому я в вагоне обдумывал и размечал всю оркестровку, но до точности, «до дна», а приехав в гостиницу, быстро и почти механически расписывал её на партитурный лист. Вот эту-то механическую работу и можно поручить секретарю, если он немного композитор и сможет разбирать мои сокращения. Но кого взять? Кого впустить в дом? Кому доверить свою корреспонденцию? Надо, чтобы был дельный, джентльмен и не сплетник. «Да вот, - как-то на днях сказал мне Шуберт, муж Кошиц, - у Нины Павловны есть секретарь, очень приличный и толковый поляк; он на лето ей не нужен. Хотите, я спрошу его?» Хочу. И вот Лабунский, ссылаясь на Шуберта, подошёл ко мне. Ничего, довольно солидный, медлительный, хотя, на первый взгляд, не очень приятный, чрезвычайно высокий, белобрысый.
Свободное копирование
