15 декабря
Продолжали репетировать «Апельсины» с того места, где они выехали на сцену. Чтобы они не шумели, Коини решил совсем их не двигать. Принцессы пели хорошо. Когда пела Нинетта, я вспомнил Linette и её письмо, как она была бы счастлива петь в Чикаго эту роль. Ещё бы. Это было бы совсем мило, но до сих пор я не имел никакого влияния в Чикагской опере, а что будет в будущем году - неизвестно. Кроме того, я не уверен, каков у Linette голос, а певиц с небольшими голосами они предпочитают подбирать у себя в Америке, не заботясь привозить их из-за моря. В час я должен был покинуть репетицию, уступив палочку обрадованному Смоленсу, и пойти на генеральную репетицию Концерта. С каждой репетицией он идёт лучше, но всё ещё недостаточно хорошо. Симфония - отлично. Вернувшись с репетиции, переоделся, вытерся одеколоном и отправился опять на сцену, где после завтрака продолжали возиться с «Апельсинами». Как раз последняя картина и Коини требует выкинуть последнюю беготню. Действительно, ввиду узких кулис, невозможно сделать то, что я задумал, но я ему представил carte-blanche - делай, что хочешь, лишь бы весь хор бегал как сумасшедший. Коини ворчал, сердился, говорил, что это сорвёт спектакль, что слишком много музыки, но так как я оставался непоколебимым, то репетировал и бегал вместе с хором.
Вечером, несмотря на усталость, дозубривал пассаж в Концерте. Во время обеда (с Кошиц и приехавшим из Нью-Йорка Рерихом) зашёл разговор о Бальмонте, от которого я только что получил очаровательное письмо. Кошиц бросила такую фразу: «Ну, мы знаем поэтов и получше Бальмонта». Эта фраза меня внутренне взбесила. Я знал, что Кошиц имела ввиду Учшикая. У Учшикая большая красота речи, но это не даёт права так говорить о Бальмонте. Кроме того, вся фраза значила «вот мы какие». Я охотно верю, что Кошиц черпает какую-то неведомую мне мудрость, но тем не менее это не даёт ей право на такой тон. Однако я сдержал себя и промолчал, главным образом из уважения к Рериху. Когда же он ушёл и Кошиц тоже стала собираться, она вдруг остановилась и пристала, почему я мрачен. Я ответил:
- Потому, что мне не нравится, как ты говоришь о Бальмонте. Кошиц сказала, что она же пошутила.
Я сказал:
- Бывают шутки и шутки. А теперь уходи.
Достаточно было попросить её уйти, как она завязла на целые десять минут и затеяла нелепейший спор, в котором я был резок и каждую фразу заканчивал словами: «Уйди, прошу тебя». После отчаяннейшей перепалки она наконец ушла в бешенстве, оставив меня в таком же состоянии. Вернувшись в мою комнату, я долго обдумывал, почему я так разозлился, и в конце концов решил, что Кошиц неправа: можно сколько угодно уважать Учшикая, но это не резон третировать Бальмонта, того Бальмонта, которого цитирует Учшикай. Я хотел даже позвонить Кошиц и объяснить ей это по-хорошему, но в это время неожиданно пришла идея рассказа, над которым я и провозился часа два. Ах, мои милые рассказы, совсем я забыл вас! Было уже половина первого - звонить поздно.
Свободное копирование
