4 января
Утром послал чек Polack (последний платёж за мамину операцию), а днём был у Mme Brunswick, у которой в очень элегантном салоне Барановская читала на безукоризненном французском языке лекцию о Мольере. Затем я поспешил домой, так как директриса сан-диегской консерватории, узнав, что я заинтересовался её предложением, отложила свой отъезд из Los Angeles и сегодня решила переговорить со мною. Она оказалась чрезвычайно милой дамой, сказала, какое впечатление я произвёл на всех в Сан-Диего, и предложила следующие условия: гарантия пятнадцать учеников по десять долларов за полчаса два раза в неделю, т.е. триста долларов в неделю за два с половиной часа ежедневных занятий. Уж вовсе не так плохо, но я решил попробовать лучше и сказал, что приехал бы недель на восемь, на сентябрь и октябрь, при гарантии двадцати учеников по пятнадцать долларов, т.е шестьсот в неделю - это уже совсем здорово - получить почти пять тысяч, хотя и убивать ежедневно четыре часа на бездарных учеников не подумаешь как приятно. Директриса предложила двенадцать долларов и пятнадцать учеников или десять долларов и двадцать учеников (т.е. четыреста в неделю), а затем решила произвести анкету и, буде она увидит, что ученики будут готовы на такую сумму (так как пятнадцать долларов в полчаса, по её мнению, довольно много), контракт может быть сделан до моего отъезда в Европу. Хорошо, очень хорошо! Может быть, начав преподавать, я буду уставать и бранить себя, но пока мне приятно, что мне уже предложили жалование в тысячу шестьсот долларов в месяц, а во-вторых, это сделает мне спокойное лето с обеспеченным будущим.
Вечером Ариадна и Барановская заехали за мной и повезли к Левину, у которого я был с Калем в первый Los Angeles'ский вечер, есть убитых на охоте уток. Я наелся утки и затем сидел, забившись в угол дивана, очень довольный сан-диегским предложением (вот и сидение в Los Angeles неожиданно привело к отличному предложению!). Ариадна и Барановская по очереди подсаживались ко мне. Ариадна с большим увлечением расспрашивала про диалоги, которые я посылал ей, и не без юмора рассказала, как она получала их и особенно, как она возилась с пустой бумажкой и приложенным к ней нелепым рецептом, каким составом её надо смазать, чтобы текст выступил, и как из этого ничего не вышло.
Я объяснил, что Макс Шмидтгоф очень ею интересовался и изобретал всякие фокусы, а я помогал ему. В моём объяснении я покривил душою, так как изобретали мы оба. К моему удивлению, она совершенно не помнила Макса, но зато буква «ж» навсегда осталась в её почерке!
Барановская была более мечтательна, чем Ариадна, мы говорили с ней об искусстве и о жизни, немного танцевали, причём она констатирует успех, а на обратном пути, в автомобиле, она клала голову на моё плечо.
Свободное копирование
