31 декабря
Переписал начисто песню для Кошиц и вручил её Калю, который на днях уезжает в New York и там передаст. Был на завтраке в каком-то большом женском клубе, где пожилые дамы говорили о политике, а кстати и о том, как Россия притесняла Польшу. Вечером одел фрак и отправился к Калю - была обширная программа встречи Нового Года.
Первым номером был дом Бэкера, куда мы явились в десять часов. Туда мы попали по интриге Румановых и, главным образом, Барановской, и Каль, не спросив меня, уже пообещал, что я буду. Было довольно много нарядных дам, «куверты» и всякие попытки развеселить толпу, пересаживая кавалеров по звонку на стул вправо и предлагая каждому на разном языке прочесть стихи. Руманова и Барановская, декольтированные и нарядные, были очень красивы и старались держаться около меня. Однако, по нашей заранее выработанной программе, в 11.15 мы с Калем простились и уехали к Нюшелям. Туман был как молоко и мы едва не наехали на столб, пробираясь в автомобиле к ним. У Нюшелей было демократичнее, но оживлённее и искренней. Кричали, галдели, вывешивали плакаты и над уборной поместили вывеску: «Много лет здоровья». Откуда-то раздобыли вина, подпили и говорили смешные речи. Словом, провести там полтора часа и встретить Новый Год было совсем приятно, но дальше я собирался к Годовским. Я обещал Дагмаре быть к одиннадцати часам, а теперь был уже второй час. Полупьяный Дунаев, вроде поэт, повёз меня в своём автомобиле, треща всю дорогу, какой он знаменитый. Пользуясь тем, что туман рассеялся, он разгонял автомобиль до семидесяти пяти вёрст в час, а в патетических местах своего рассказа разводил руками, бросая руль и оставляя автомобиль на милость Божью. Спьяна он перепутал все улицы и мы долго носились по пустынному городу, пока, наконец, он не остановился перед небольшим особняком, домом Годовских. На террасе кто-то валялся в chaise-longue в позе зарезанного трупа, по-видимому, упившись до потери сознания. Я вбежал в дом и после скачки в автомобиле попал сразу в самую бучу вакханалии. В четырёх небольших комнатах было человек пятьдесят народу, почти все костюмированы, причём большинство мужчин, одетых женщинами, а женщин - мужчинами, выли два саксофона и барабан, и все с упоением плясали, путаясь в серпантине, которым был завален пол. Было что-то вроде последней картины «Петрушки», когда у автора в партитуре ремарка: Масленица достигла своего апогея. Я прошёл две комнаты и остановился у стены посмотреть на картину. Узнать кого-нибудь по раскрашенным и запарикованным лицам не представлялось возможным, да кроме Дагмары я никого здесь и не знал. Это было большинство stars из кинематографа, ибо Дагмара уже год играла в кинематографе и Los Angeles - столица кинематографической жизни. Большинство женщин были удивительно хорошенькими, некоторые застывшие в своей красоте, другие наоборот, с полной бесшабашностью отдавшиеся веселью. Вообще я почувствовал, что надо было приезжать в одиннадцать, а теперь в два все уже перезнакомились, разбились на парочки и я являлся инородным телом. Действительно, в уголках уже обнимались, сидели друг у друга на коленях и т.д.
Какая-то дама подошла ко мне и сказала: «Ich bin Frau Godowsky». Я ответил: «Und ich bin Herr Prokofiev». Мы познакомились и она попыталась найти Дагмару, но безуспешно. Минут через двадцать Дагмара нашлась и так и впилась в меня (на что я совершенно не рассчитывал). Она потащила меня знакомиться со всеми подряд, в том числе с Назимовой, которая в России была средней актрисой, а здесь такая movie-star, что её вся Америка знает. Затем вдруг появились Руманова и Барановская и сразу образовалась своя собственная ячейка, нарядная и весёлая.
Настроение было довольно угарное, но больше от пляса, эротической атмосферы и воя саксофонов, так как вина не давали и несколько пьяных экземпляров напились или раньше, или где-то вовне. Мне самому захотелось прыгать и, хотя я никогда в Америке не танцевал и не знал американских танцев, я стал просить Барановскую выучить меня, что последняя с большим удовольствием и очень успешно и сделала.
- Только и всего? - спросил я, уловив легко па.
- И к тому - будьте безнравственны, вот и всё, - сказала она. Надо прижимать ноги к даме как можно выше и крепче.
Дагмара то исчезала, то мы снова сталкивались, и каждый раз радостно и нежно. А когда мы садились в какой-нибудь уголок, она восклицала: «Будьте осторожны, Франк ужасно ревнив». Frank Mayo - калифорнийский артист, знаменитость, с которым она живёт уже год, который разводится со своею женою и хочет жениться на Дагмаре. Она была без ума от него, а теперь охладела, а он разгорается всё больше и больше ревнует Дагмару, к чему она, надо сказать правду, даёт отличные поводы. Всё это не только рассказала Дагмара, но общая молва. Один раз, когда я обнял Дагмару, к нам подошла Ариадна и увела меня: «Что вы делаете, - сказала она, - он прямо вас убьёт или будет скандал. Посмотрите, как он на вас смотрит». У Мауо действительно вид страшный, в его костюме каторжника, хотя он красив и высок ростом.
Танцевал я и со старшей сестрой Дагмары. Ванитой, толстой, но кажется ещё более страстной, чем Дагмара. Под конец в одной из комнат потушили огонь и танцевали в темноте. Когда же в пятом часу утра мы собрались домой и Ариадна с Барановской пошли наверх и стали в куче наваленных на кровать шуб и манто отыскивать свои пальто, то очень испугались, открыв под этой кучей заснувшего Пьеро. Затем Румановы завезли меня домой.
Свободное копирование
