Я проснулся посреди ночи, взглянул вниз со своего высокого места и еще раз убедился в полуосвещенной темноте вагона, что спит на скамье подо мною только один конвойный, а старший и второй солдат сидят против него и тихо говорят между собой — о чем, нельзя было расслышать из-за шума движущегося поезда, — а третий даже стоит у двери!
«Страшно боятся моего побега!» — подумал я и, повернувшись на другой бок, вновь заснул.
Считая, что в таком путешествии, как мое теперешнее, лучше всего дольше спать, я валялся на своей жесткой скамье почти до полудня и встал только тогда, когда моим бокам стало слишком больно.
Двое дежуривших ночью конвойных, по-видимому, успокоились теперь. Они лежали и храпели внизу, а старший заснул сидя. Бодрствовал только один, выспавшийся за ночь и, очевидно, сменивший остальных.
Но едва я спустился и, вынув мыло и полотенце, приготовился идти в уборную, как встал еще один и, быстро проскользнув впереди меня, вошел в нее первый и остановился у окна, чтоб я не мог в него выскочить. Другой, последовавший за мною, встал у двери, и все это продолжалось, пока я не окончил своего туалета и не был в том же порядке следования водворен в свое отделение. На ближайшей станции конвойный принес мне кипятку. Заварив большую порцию, я предложил им пить вместе со мною.
— Деньги у меня взял предыдущий конвой, — говорю я им. — Не предупредили о моем отъезде и жену, хотевшую ехать в одном поезде со мною. Она накупила бы нам всяких припасов. Поэтому угощаю вас тем единственным, чего у меня достаточно, — чаем.
Они не отказались, и наши отношения с момента общего чаепития стали доверчивее.
На склоне дня, когда нам оставалось лишь несколько часов до Киева, где должен был принять меня другой конвой, они убедились наконец, что я совсем не собираюсь бежать. От такой неожиданной для них новости они даже совсем развеселились и, выспавшись, по очереди начали по-своему шутить и паясничать друг с другом.
Особенно отличались этим один худощавый солдат, бывший портной, и наш старший конвойный, державший себя с остальными совершенно по-товарищески.
Когда один из них купил в этот день на общий счет небольшую бутылку водки и предложил старшему «как начальнику» разделить, тот налил сначала им всем и умышленно оставил себе почти вдвое меньшую долю. Все четверо выпили свои доли, плюнули на пол и принялись закусывать взятыми с собой еще в Одессе ситным хлебом и колбасой.
С этого момента веселье их достигло наивысшей степени. Конвойный из портных попросил у меня мою соломенную шляпу и, надев ее задом наперед на самый затылок, начал рассказывать смешные, по его мнению, анекдоты. Часть этих анекдотов была неприличного содержания, и он иллюстрировал их несколькими неприличными же фотографиями, вынутыми из кармана. Другие рассказы были бессодержательны по существу, но соль их состояла в подражании говору украинцев и евреев, причем ломание слов вызывало у его компаньонов еще большие взрывы хохота, чем неприличные анекдоты, очевидно, слышанные уже не раз.
Затем началась дуэль словесного остроумия между портным и старшим, тоже с коверканием слов на украинский лад.
— Ось, ось, дiдко! — воскликнул бывший портной. — Дивуйся, ось iде моя жiнка!
И он показал на молодую барышню, идущую по деревне за полотном дороги.
— Вре, вре! — отвечал ему старший. — Се моя жiнка, а твоя вон-то iде!
— Вре! Се твоя жiнка, а моя вóна! — парировал тот.
— Не! Се моя!
И они, не будучи в состоянии придумать чего-либо нового, повторяли эти два ответа друг другу без конца.
Потом портной начал изображать украинца и упрекать старшего, будто тот ворует у него овощи.
Старший отвечал:
— Так тобi i надо! I всяку ночь буду воровати!
— Не будешь!
— Буду!
— Не будешь!
— Буду!
Портной выхватил из кобуры свой револьвер и, прицелившись в него, крикнул:
— Так от тобi!
Тот выхватил свой револьвер и, нацелившись в портного, тоже крикнул:
— А от тобi!
Оба начали бегать, повторяя свои крики, кругом по свободной части нашего отделения, делая вид, что пускают друг в друга заряд за зарядом.
Мне стало неловко. Вдруг кто-нибудь нечаянно нажмет спуск — ведь убьет человека наповал. А потом, подумалось мне, чтоб избавиться от уголовного наказания, сговорятся все и скажут, что это я вырвал у него оружие и застрелил, пытаясь бежать.
— Смотрите, как бы револьвер не выстрелил! — сказал я им.
— Нет! — обратился ко мне, смеясь, конвойный-портной. — У нас безопасные револьверы системы Нагана. У них для выстрела каждый раз надо особо взводить курок.
Однако оба вложили оружие в кобуры и возобновили словесную перепалку и неприличные анекдоты.
Наступил вечер. Вдали показались пригородные фонари Киева, и мы начали приготовляться к высадке. Еще ранее того я отбил спинкой своей сапожной щетки комья грязи с моих штиблет и обломал пальцами кору со штанов и брызги с пиджака. Только теперь сукно настолько подсохло, что его можно было почистить, не размазывая въевшейся в него сырой земли. Я это и сделал, и даже довольно удачно. Но, когда дело дошло до обуви, я остановился в полном затруднении. Дело в том, что конвой в Одессе разрешил мне положить в мой мешочек только щетки для платья и сапог, но решительно отказал мне взять с собой коробочку с ваксой.
«Как тут быть?» — думал я, печально поглядывая на свои штиблеты «земляного цвета».
Меня вывел из затруднения один из моих конвойных, который, увидев пятно грязи на своих еще с утра вычищенных сапогах, наплевал на него и размазал своей сапожной щеткой. Немедленно я сделал то же самое и, натерев сапоги мои усердно щеткой, убедился, к великому удовольствию, что они стали как свежевычищенные. В результате оказалось, что в тот самый момент, как поезд стал подходить к вокзалу, я вновь принял вид путешествующего туриста и в таком виде был выведен из вагона на платформу с мешком в одной руке и чайником в другой.
Там встретил меня уже заранее предупрежденный местный конвойный офицер. Он любезно раскланялся со мной и, вместо того чтобы приказать вести меня на ночь в тюрьму, сказал:
— Вам придется подождать здесь, на вокзале, до двенадцати часов ночи. Раньше нет поезда в Витебск.
— Разве меня не поведут в тюрьму ночевать?
— Ни в каком случае. Вас должны спешно отправить в распоряжение витебского губернатора.
Меня отвели в залу третьего класса и посадили в стороне, окружив новыми конвойными, так как прежние, передав меня под расписку, пошли ночевать в казармы. Какой-то молодой господин, проходя мимо, взглянул на меня и громко сказал своей даме:
— Ведь это Морозов.
Они остановились, посмотрели на меня несколько секунд и спешно пошли в соседнее помещение, соединяющее третий класс с первым и вторым.
Через минуту небольшие группы прилично одетой публики, появляясь с платформы и из зала первого и второго классов, стали беспрестанно проходить мимо нас взад и вперед, молча и подолгу поглядывая на меня. Наконец в некотором отдалении собралась целая толпа мужчин и женщин, уже остановившихся и молча смотревших на меня.
— Да вас тут знает половина Киева! — сказал, возвращаясь, уходивший на время мой новый старший конвойный.
Это был молодой человек франтоватого и независимого вида.
— Да! — отвечаю. — Ведь я здесь два раза читал публичные лекции при большом стечении народа.
— Как же, я слышал. В прошлом году вы читали здесь о воздухоплавании, только мне не удалось быть на вашей лекции из-за отъезда по службе. Но лучше пойдемте отсюда. Здесь собирается большая толпа, неудобно оставаться.
Захватив снова свой мешок и чайник, я пошел, прощаясь взглядом с публикой, пришедшей посмотреть на меня в моей возобновленной роли важного политического преступника.
Толпа в отдалении следовала за нами. Меня вывели на платформу и, приведя в узкий короткий коридор, соединяющий вестибюль с залом первого и второго классов, поместили там на принесенном стуле. Конвойные остались стоять, затворив двери направо и налево.
Оказалось, что это был проход специально для служащих. Они беспрестанно толкались в наши двери снаружи то с одной, то с другой стороны, и всем им конвойные, приотворив дверь изнутри, кричали в щелку:
— Нельзя! Нельзя! Здесь арестованный.
— Но где же мы пойдем? Это наш проход! — отвечали им.
— Где хотите, но здесь нельзя!
Служащие, ругаясь, отходили и шли каким-то круговым путем.
Мои новые конвойные были совсем не похожи на предыдущих, одесских и севастопольских. Они были несравненно интеллигентнее и явно не запуганы своим офицером насчет меня.
— О вас еще вчера было в здешних газетах, — сказал мне старший.
— Что же было?
— Что вас переводят из Севастополя в Двинск за стихи. А где теперь Горький?
— Все еще за границей, в Италии.
— Вот и ему нельзя возвратиться! — сказал второй конвойный. — А какой большой талант!
— Да, огромный талант! — прибавил старший.
— И главное, до всего дошел сам, своими собственными силами! — продолжал первый.
Здесь для меня снова обнаружилась уже ранее замеченная мною огромная популярность Горького в народе, который оценивал его всегда наравне с Толстым, а часто он пользовался и еще большей симпатией как человек, вышедший из простой среды.
— Ваши стихи мне случалось читать в разных сборниках, — сказал старший. При этом он очень одобрительно отозвался о них.
— А мне еще не приходилось, — прибавил первый конвойный. — Я больше всего люблю стихи Шевченко. Я сам украинец.
— Ну а вы? — обратился я к двум самым молодым из четырех назначенных для моего сопровождения.
— Мы поляки, — отвечал, улыбаясь, один, — и больше читаем польские книги, когда есть время.
— А между тем вы хорошо говорите по-русски.
— Да ведь обучение у нас на русском языке.
Мне стало интересно позондировать их отношение к национализму.
— А как у вас смотрят на австрийских поляков? Считают за своих же?
— Нет! Австрийские поляки смотрят на нас свысока, называют нас москалями.
Это был для меня полный сюрприз!
«Неужели, — подумал я, — разница в политических режимах начинает вызывать раскол в польском простом народе?»
Естествоиспытатель по всему складу своего ума, я брал факт как он есть и не преувеличивал его значения. Не имея возможности подвести беспристрастную статистику мнений, я просто говорил себе: распространенность таких, неслыханных мною ранее взглядов среди крестьянского польского простого населения мне не известна, но эти два поляка стоят теперь передо мною, и их нельзя отрицать.
— Вы католики? — спросил я, чтоб убедиться, что они настоящие польские крестьяне.
— Да, католики! — отвечали оба, и мои сомнения окончательно исчезли.
Свободное копирование
