Дневник чиновника - 175

   17 мая, пятница.

   Не знаю с чего взяли приписывать перевод трагедии "Магомет" вместо П. С. Потемкина Дмитревскому. Я спрашивал об этом старика, который решительно отозвался, что не только не переводил "Магомета", но даже и не поправлял его по той простой причине, что П. С. Потемкин сам владел стихом мастерски и не нуждался ни в чьей помощи.[1] "Это был человек с большим талантом, -- присовокупил Дмитревский, -- и если б не посвятил всего себя военной службе, то был бы отличным писателем. В молодости своей он написал две оригинальные драмы в стихах: "Россы в Архипелаге" и "Торжество дружбы". Павел Сергеевич Потемкин, впоследствии граф, хотел отличиться не одною храбростью и мужеством на войне, но и мирными подвигами в тишине кабинета".

   И в самом деле перевод "Магомета", за исключением очень немногих стихов, правилен и верен с подлинником. Я прочитал его перед самым спектаклем и, признаюсь, нахожу, что в отношении к языку он несравненно лучше не только трагедий Сумарокова, но и самого Княжнина.

   Роль Магомета чрезвычайно трудна и, однако ж, Яковлев исполнил ее мастерски; с первой сцены и до последней он был совершенным Магометом, то есть каким создал его Вольтер, ибо другого настоящего Магомета я представить себе не умею; с первой сцены и до последней он казался какою-то олицетворенною судьбою, неотразимою в своих определениях: что за величавость и благородство во всех его телодвижениях! что за грозный и повелительный взгляд! какая самоуверенность и решительность в его речи! Словом, он был превосходен, так превосходен, что едва ли найдется теперь на какой-нибудь сцене актер, который мог бы сравниться с ним в этой великолепной роли. При самом появлении своем на сцене он уже овладевает вниманием и чувствами зрителя одним обращением своим к военачальникам:

   Участники моих преславных в свете дел,

   Величья моего щиты необоримы,

   Морад, Герцид, Аммон, Али неустрашимый!

   Ступайте к жителям и именем моим,

   Угрозой, ласкою внушите правду им:

   Чтоб бога моего народы здесь познали,

   Чтоб бога чтили все, а _п_а_ч_е_ _т_р_е_п_е_т_а_л_и!

   Эти последние два стиха и особенно последнее полустишие: "а _п_а_ч_е_ _т_р_е_п_е_т_а_л_и", Яковлев произнес так просто, но вместе так энергически-повелительно, что, если б действие происходило не на сцене, то у всякого Герцида и Аммона с товарищи душа, как говорится, ушла бы в пятки. Что за орган, боже мой, и как он владеет им!

   А затем, этот вид удивления и скрытого негодования при встрече Сеида и вопрос:

   Сеид! зачем ты здесь?

   Хорошо, что Сеид (Щеников) слишком прост и непонятлив и не обратил внимания на выражение физиономии Магомета (Яковлева), иначе он должен был бы провалиться сквозь землю.

   В первой сцене с Зопиром, который поумнее Сеида и которого убедить не так легко, Магомет (Яковлев) переменяет тон и нисходит до того, что открывается шейху в своих намерениях; но и здесь он ни на минуту не теряет своей важности лжепророка. Эту сцену, одну из труднейших для актера, Яковлев понял и сыграл в совершенстве. Он был все тот же властолюбивый и повелительный Магомет, но смягчивший свое властолюбие и повелительность свою притворным снисхождением и уважением к Зопиру:

   Когда б я отвечал _и_н_о_м_у, не Зопиру,

   Меня вдохнувший бог вещать бы стал здесь миру;

   Мой меч и Алкоран в кровавых сих руках

   Заставили б молчать всех смертных в сих странах;

   С тобой, как человек, _к_а_к_ _д_р_у_г, хочу вещать:

   Нет нужды сильному бессильного ласкать --

   Зри Магомет каков! Одни мы... внятлив буди!

   Здесь, озираясь кругом и почти шопотом:

   Знай, я честолюбив,

   с величайшею убедительностью:

   Но таковы все люди;

   Царь, пастырь или вождь, герой иль гражданин,

   В намереньях со мной сравнялся ль хоть один? {*}

   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   {* Разбор игры Яковлева в роли Магомета помещается невполне, потому что несколько страниц "Дневника" утрачены.}

   . . . справедливость старику Сахарову: он был очень хорош в роли Зопира. Это старинный актер, и двадцать лет назад публика любовалась им на московской сцене в ролях Секста, Трувора и других молодых трагических персонажей. Игра его не глубокомысленна; но приятный и звучный орган, довольно чувства, правильное, ясное произношение и большая сценическая опытность дают ему полное право на уважение и признательность публики, тем более что Сахаров без претензий и решительно играет все роли в комедиях и трагедиях, какие театральному начальству вздумается поручить ему. Роль Зопира по-настоящему должен был бы занимать Шушерин, потому что она существенно принадлежит к его амплуа; почему же он не играл ее? В трагедии первенствует Яковлев, и это Шушерину не по вкусу; однако ж Бризар, Офрен, Монвель и другие были актеры не хуже Шушерина, а между тем играли роль Зопира, когда Лекен удивлял игрою своею в роли Магомета.

   Я вообразить себе не мог Боброва в роли Омара и полагал насмеяться досыта, встретив в наперснике Магомета Тараса Скотинина или, по крайней мере, посла мамаева. Ничуть не бывало. Бобров не только играл хорошо, но даже очень хорошо; чем чорт не шутит! Конечно, у Боброва за органом дело не станет; но чтоб он сохранить умел такое приличие, такую важность и так мастерски произносить прекрасные стихи своей роли -- я никак ожидать не мог:

   З_о_п_и_р

   Вещай, зачем пришел?

   О_м_а_р

   Пришел тебя простить

   Великий Магомет, твою жалея древность,

   Твою прошедшу скорбь и мужество и ревность,

   Простер днесь длань к тебе, могущую сразить,

   И я пришел и мир и благость возвестить.

   З_о_п_и_р

   Но знал ли ты его здесь в полной срамоте,

   Скитавшимся, в числе несчастных, в нищете?

   О, как далек он был от нынешния славы!

   О_м_а_р

   Так! гнусной пышностью испорченные нравы,

   Достоинства судить и вес давать уму

   Хотят в сравнении по счастью своему.

   Иль мнишь ты, человек надменный и кичливый,

   Что насекомое, ползущее под нивой,

   И быстрые орлы, по небесам паря,

   Ничто суть пред очьми небесного царя?

   Все смертные равны, гордятся родом тщетно,

   Лишь в добродетели различье их приметно.

   Или:

   Есть люди мудрые, угодные судьбе,

   Что мрачны в праотцах, но славны по себе;

   Таков сей человек, что избран мной владыкой

   И чести в свете сем достоин он великой.

   Отчего бы вдруг последовала в Боброве такая перемена к лучшему? Роль Омара не бездельная и требует более соображения, нежели роль посла мамаева и предводителя гусситов, в которых, однако ж, он ниже всякой посредственности. Эту загадку разгадал Яковлев и, кажется, верно. "Бобров, -- сказал он, -- везде будет хорош, где не надобно горячиться и нежничать. Бесстрастная роль Омара как раз пришлась по его таланту: у него сильный орган и ясное произношение, но чувствительности ни на грош, и потому в тех ролях, в которых не нужно развивать какой-нибудь страсти, а надобно только декламировать, наш Бобров не ударит лицом в грязь, особенно если не будет умничать". {Бобров впоследствии, по смерти Рыкалова, перешел совершенно на амплуа комических стариков и сделался, как и должно было ожидать по игре его в ролях "Тараса Скотинина", "Бригадира", майора в "Чужаках", повара в "Скупом", отличным комическим актером. Позднейшее примечание.}

   Ларош говорил, что по смерти Лекена трагедия "Магомет" не могла удержаться на сцене Французского театра в Париже; сколько раз ни старались возобновлять ее, все попытки были напрасны: ни один актер в роли Магомета не мог удовлетворить вкусу взыскательного парижского партера; сам Ларив играл его только два раза и с неудовольствием, единственно для Монвеля, который любил роль Сеида и был в ней превосходен. В настоящее время роль Магомета мог бы играть Тальма, но и тот не хочет о ней слышать; а в случае, если б управление, в надежде хорошего денежного сбора, непременно захотело поставить Магомета на сцену, то он предлагал принять на себя роль Сеида, а роль Магомета предоставить Сен-При. Вследствие этого отвращения первоклассных парижских актеров от этой роли трагедия "Магомет" сделалась принадлежностью больших провинциальных театров, и сам Ларош играл его в Лионе и Бордо. "Ваш Яковлев, -- продолжал Ларош, -- отличный Магомет, и я удивляюсь, comment cet homme, qui n'a rien vu et rien appris, a-t-il pu parvenir a bien executer un role aussi fortement concu" {Каким образом этот человек, ничего не видевший и ничему не учившийся, сумел так хорошо исполнить столь сильно задуманную роль (франц.).}.