Дневник чиновника - 167

   9 мая, четверг.

   Вчера вечером я был у князя Шаховского. Он живет у Синего моста, в доме Гунаропуло, на углу Большой Морской. Меня встретил высокий лакей, довольно засаленный, которого, как я после узнал, зовут Макаром. "Дома ли князь?". -- "Никак нет-с, он во французском театре, но сейчас приедет; пожалуйте: Катерина Ивановна у себя".[1] Я вошел. Женщина небольшого роста, худощавая, лет 24, сидевшая на диване за каким-то шитьем, встретила меня очень приветливо, спросив: "Что вам угодно?". Я сказал ей свое имя, прибавив, что князь приглашал меня к себе на репетиции "Пожарского", назначив время по вечерам, в которые, по словам его, обыкновенно бывает дома. "Ах, батюшки! да он вас дожидался еще на другой день репетиции! -- заговорила вдруг Катерина Ивановна (это была она), так громко и нецеремонно, как будто мы с нею целый век были знакомы, -- ведь вы пишете стихи и сочинили трагедию, которую Петр Николаич очень хвалит". -- "Правда, что я пишу стихи и сочинил трагедию, -- отвечал я, -- но такую, которая, по мнению знающих людей и по собственному моему убеждению, не может быть представлена на театре, и Кобяков в этом случае сказал наобум, потому что он даже и не читал ее". -- "О! да, да! он ничего не смыслит и только побирается стишками. Вот намедни пристал к князю: сочини ему стихи в его оперку, которую он перевел с французского, "Les amants Protees"; вообразите, с бессмыслицей для роли Самойлова сладить не мог;

   {Во светлой мрачности блистающих ночей

   Явился черный блеск от солнечных лучей;

   Ужасный слышу гром в молчанье непрерывном...

   Спокоен был и весь от страха трепетал...

   Закрыл свои глаза и с быстротой взирал, и проч., и проч.

   ("Оборотни", опера в одном действии).}

   а когда есть время князю заниматься таким вздором? Вы не поверите, как он занят: так занят, что не имеет часу свободного времени. Петр Николаич у нас почти всякий день, приносит разные новости, в которых и половины нет правды; а впрочем, он прекраснейший человек".

   Я узнал моего друга; но узнал также, что Катерина Ивановна любит поговорить.

   Между тем князь Шаховской возвратился из театра вместе с Павлом Михайловичем Арсеньевым. Последний тотчас с великою радостью объявил Катерине Ивановне, что Матвей Васильевич (Крюковской) вслед за ними едет. Князь обласкал меня и просил быть у него без церемоний. "Только мне и отрады, -- примолвил он, -- что по вечерам дома с людьми грамотными".

   Вскоре приехал Крюковской и за ним князь Иван Алексеевич Гагарин, покровитель Семеновой. "Теперь все налицо, Катенька, -- сказал князь, -- как бы чаю?". -- "Ивана Андреича еще нет", -- отвечала она и тотчас послала сказать Крылову, что чай готов.

   Мы уселись вокруг большого круглого стола, а Шаховской с Гагариным развалились на диване и закурили трубки. Крылов не замедлил явиться и сел на креслах в углу у печки. "Спасибо, умница, что место мое не занято, -- сказал он Катерине Ивановне, -- тут потеплее".

   Арсеньев завел речь о "Пожарском" и начал хвалить автора на чем свет стоит: чего-чего он ни наговорил ему! что он первый-то у нас драматический писатель; что трагедия его -- первая современная трагедия в целом свете; что на нем одном теперь сосредоточены надежды всех любителей драматической поэзии и проч. и проч. Крюковской краснел и молчал, Крылов улыбался, князь Гагарин очень серьезно и с удивлением посматривал на своего приятеля, который осмеливался так превозносить пьесу, в которой не было роли для Семеновой; но князь Шаховской не выдержал и вспыхнул, как фейерверк: "Да помилуй, братец Павел Михайлыч! откуда ты вдруг набрался такой премудрости, что выдаешь себя за оракула драматической поэзии и уверяешь автора в том, в чем он и сам, по совести, сознаться не может. Бесспорно, пьеса Матвея Васильича имеет свои достоинства; но чтоб она была первою пьесою в свете, так это, голубчик, вздор; а то еще и пущий вздор, чтоб один только автор ее был надеждой и опорой русской сцены. Не говоря о других, куда ж ты девал Озерова?".

   "Ну, это только так говорится", -- отвечал Арсеньев.

   "Говорится? -- возразил князь Шаховской, -- а зачем же на вечерах у Марьи Алексеевны проповедуешь ты эту чепуху барыням и барышням, которые ни бельмеса не смыслят в нашей драматической поэзии? Ты сказал, а они повторять пошли: на русском театре ничего-де путного нет, кроме трагедии "Пожарский". И вот пирог испечен, мнение готово! Нет, любезный, прямо просишься в мою сатиру или в комедию Ивана Андреича".

   "Знаешь ли, князь, отчего наш Арсеньев так пристрастен к трагедии Матвея Васильича, которой, впрочем, я сам отдаю полную справедливость, хотя и не знаю, какой она будет иметь успех на сцене? Оттого что он в жизни своей не читал никакой другой пьесы, а эту как-то удалось ему выучить наизусть. Не правда ли, Павел Михайлыч?".

   Арсеньев засмеялся.

   "Смейся или нет, что правда, то правда, -- продолжал князь Гагарин, -- ну-ка назови еще трагедию или комедию, которую бы ты читал когда-нибудь".

   Арсеньев признался, что он точно не читывал ни одной театральной пьесы, но зато по страсти к театру все их пересмотрел на сцене.

   В одиннадцать часов заехал за князем Гагариным граф Василий Валентинович Мусин-Пушкин, очень толстый, но приятной наружности человек, с открытым лицом и добродушною физиономиею; он большой любитель спектаклей французского и русского и ежедневно бывает в одном из них. "Или сегодня у тебя неприсутственный день, -- спросил он князя, -- что ничего не читают?". -- "Да еще не размололись, -- отвечал Шаховской, -- и вместо пролога бранимся пока с Арсеньевым".

   Между тем Крюковской подсел к столику, на котором Катерина Ивановна разливала чай, и тихомолком болтал с нею. Из всего, что они говорили, я мог только расслышать несколько слов: "И сегодня были?". -- "Были утром". -- "Хорошо читает?" -- "Прекрасно; князь очень доволен". -- "А чем дебютирует?". -- "Кажется, Дидоной или Пальмирой". -- "Как жаль, что я не был!".

   "А ты не слыхал, -- сказал князь Шаховской графу Пушкину, -- что Крылов написал новую басню, да и притаился, злодей!" (с этим словом он вдруг вскочил с дивана и поклонился в пояс Крылову). "Батюшка Иван Андреич, будьте милостивы до нас бедных -- расскажите нам одну из тех сказочек, которые вы умеете так хорошо рассказывать". Шаховской пародировал сестру Шехеразады.

   Крылов засмеялся, а когда смеется Крылов, так это недаром: должно быть смешно. Он придвинулся к столу и прочитал новую свою басню "Оракул":

   В каком-то капище был деревянный бог

   И стал он издавать[2] пророчески ответы, и проч.

   Собеседники слушали с величайшим удовольствием и заставили автора повторить заключение. Странное дело: мы слышали басню в первый раз, а почти все знали ее уже наизусть.

   После Крылова читал князь Шаховской начало комической своей поэмы "Расхищенные шубы". Содержание основано на происшествии, случившемся прошедшею зимою в немецком, так называемом Шустер-клубе: пьяный швейцар во время бала перепутал шубы и салопы приезжих гостей, отчего при разъезде, произошел беспорядок -- вот и все тут! Но князь Шаховской умел опоэтизировать анекдот: в его стихотворной шутке много мест, достойных Буало, поэме которого (Le Lutrin) он, по словам его, подражать хотел. Каково-то будет продолжение, а начало, нечего сказать, прекрасно. Совет старшин клуба описан мастерски, и некоторые из них дышат жизнию:

   Сам мастер гробовой Фрейтодт с умильным взором,

   С улыбкой радостной, как будто перед мором! [3]

   "Но скажи, пожалуйста, князь, -- спросил граф Пушкин, -- когда ты находишь время сочинять что-нибудь? По утрам у тебя должностной народ, перед обедом репетиции, по вечерам всегда общество, и прежде второго часа ты не ложишься -- когда ж ты пишешь?".

   "Он лунатик, граф, -- с громким смехом подхватила Катерина Ивановна, -- не поверите: во сне бредит стихами! Иногда думаешь, что он тебе что-нибудь сказать хочет, а он вскочил да и за перо, прибирать рифмы!".

   Мы расхохотались, и сам князь Шаховской также.

   Граф Пушкин с князем Гагариным уехали к княгине Голицыной, проименованной la princesse Nocturne {Ночная княгиня (франц.).}, потому что она не принимает у себя ранее полуночи и ночи превращает в дни;[4] Крылов ушел спать, а, наконец, и Арсеньев с идолом своим Крюковским отправились по домам. Я также хотел откланяться, но князь Шаховской настоял, чтоб я с ним ужинал. Мы остались болтать втроем. Я рассказал ему о моей праздной службе, о моих занятиях и о страсти моей к театру, прочитал ему несколько сцен из "Артабана" и передал слово в слово отзыв о нем Дмитревского, которым он так сконфузил меня в бытность мою у него в первый раз. Князь Шаховской очень смеялся, Катерина Ивановна еще больше; но результат моей болтовни был для меня неожиданно счастлив: с величайшим добродушием князь предложил мне ходить во все театры, отныне навсегда, бесплатно в его кресла, которые он сам никогда не занимает, находясь всегда за кулисами.

   Вот оно что! Теперь не для чего мне справляться с карманом и разбирать спектакли: ступай в любой и, сверх того, в кресла!