Дневник чиновника - 164

   5 мая, воскресенье.

   Вчерашний литературный вечер А. С. Хвостова был последним из литературных вечеров, и до осени их более не будет. Гаврила Романович уезжает в свою Званку, на берега Волхова, и хочет на досуге заняться стихотворным описанием сельской своей жизни. "Лира мне больше не по силам, -- говорит он, -- хочу приняться за цевницу". Но, кажется, что он только так говорит, а думает иначе, и при первом случае не утерпит, чтоб опять не приняться за оду: как бы человек в силах ни ослабел, он не может идти наперекор своему призванию. "Chassez le naturel, il revient au galop" {Гони природу в дверь -- она влетит в окно (франц.). (Буквально: гоните природу -- она вернется галопом).}.[1]

   Я несколько опоздал к чтению и вошел в гостиную, когда оно уже началось. А. С. Шишков читал какую-то детскую повесть, одну из многих, приготовленных им к изданию и составляющих продолжение к изданным уже в прошедшем году. Разумеется, не было конца похвалам повести, а еще более намеренью автора; последнее точно стоит доброго ему спасибо от всех честных людей. Каково бы ни было достоинство повести в литературном отношении, о котором, впрочем, я ничего сказать не могу, потому что слышал ее только вполовину, но, признаюсь, нельзя было без особого уважения смотреть на этого почтенного человека, который с такою любовью посвящает труды свои детям.

   За этим князь Шихматов читал свое подражание восьмой сатире Буало {De tous les animaux qui s'el event dans l'air, Qui marchent sur la terre, ou nagent dans la mer, и проч. (Из всех животных, летающих по воздуху, ходящих по земле или плавающих в море (франц.).)}. Все удивлялись, что Шихматов вдруг сделался сатириком, потому что этот род поэзии не свойствен его таланту. Однако ж сатира его имеет свои достоинства и по мыслям и по языку. Преудивительный человек этот Шихматов! Как я ни вслушивался в рифмы, но не мог заметить ни одного стиха, оканчивающегося глаголом. Особый дар и особая сила слова! {Так прежде казалось автору "Дневника", и он сознается, что удивление его было безотчетно и неосновательно. Это литературный фокус-покус -- одна побежденная трудность и не заключает в себе большого достоинства. Позднейшее примечание.}

   Нынче, видно, мода на сатиры: вот уж четвертая, которую удается мне слышать: Горчакова, Шаховского, Марина и, наконец, Шихматова.

   После чаю Крылов попотчевал нас баснею "Медведь и Пустынник"; это перевод из Лафонтена; но какой перевод! прелесть! стоит оригинала. Медведь у него совершенно живой:

   ...Завидя муху,

   Увесистый булыжник в лапы сгреб,

   Присел на корточки, не переводит духу

   И думает: постой, вот я тебя, воструху! [2]

   А как читает этот Крылов! внятно, просто, без всяких вычур ж, между тем, с необыкновенною выразительностью; всякий стих так и врезывается в память. После него, право, и читать совестно.

   Собеседники делали ему множество комплиментов и между прочим чрезвычайно хвалили комедию его "Урок дочкам". Лабзин заметил, что, кроме нравственной цели, которую Крылов умел развить с таким искусством в своей комедии, в ней, как в пьесах Мольера, есть величайшее достоинство _с_о_в_е_р_ш_е_н_н_о_г_о _о_т_с_у_т_с_т_в_и_я_ _с_а_м_о_г_о_ _а_в_т_о_р_а_ и что он умел избежать этого нестерпимого притязанья наших комиков на острословье, которым они желают выказываться сами, тогда как надобно выказывать характеры своих персонажей. "Жаль одного, -- сказал он, -- что комедия "Урок дочкам" не написана стихами: тогда была бы она еще совершеннее".

   "А почему ж бы она была совершеннее? -- возразил прозаик И. С. Захаров, -- ничего не бывало: эта комедия, хотя она и в одном действии, имеет все достоинства des pieces de caractere {Комедий характеров (франц.).} и легко обойдется без стихов, которыми нужно только скрашивать les pieces de circonstance {Комедии положений (франц.).}, по ничтожности их содержания и характеров действующих лиц".

   "А потому, -- подхватил Карабанов, -- что острое слово в стихах скорее врезывается в память и поступки людей разительнее представляются в стихах, нежели в прозе".

   "Избави нас бог, -- сказал Шишков, -- от острословия в комедиях, которое годится только для эпиграмм. Надобно, чтоб комедия возбуждала смех положением действующих лиц, а не остротами. Возьмем в пример хоть бы сцену из "Модной лавки" Ивана Андреича, когда провинциал-муж находит в шкапу модного магазина, вместо предполагаемой в нем контрабанды, старуху, жену свою: в этой сцене нет ни одной остроты, а она заставляет хохотать от всей души. Но вот и другой пример. В первой сцене комедии Павла Иваныча Сумарокова "Деревенский в столице", которую он читал мне на прошлой неделе, слуга на замечание помещика, что Петербург очень изменился с тех пор, как они его не видели, отвечает: "И сколько желтых домов! не пересчитаешь". Вот, пожалуй, и острота, а смеха не производит".

   Наконец заставили читать меня. Гавриле Романовичу хотелось, чтоб я прочитал "Бардов", но я извинился, что наизусть их не помню, и прочитал "Осень", однако ж не без робости. На диване против меня сидел человек, которого я видел в первый раз, -- пожилой генерал с двумя звездами, с живой умной физиономией и насмешливой улыбкой: это был известный остряк и знаменитый рассказчик Сергей Лаврентьевич Львов, приехавший к хозяину невзначай и, кажется, очень довольный тем, что нашел у него литературное собрание. Львов устремил на меня выразительный взгляд и заставил сконфузиться: я читал плохо, спешил и заикался, однако ж стихи мои, кажется, понравились; впрочем, мудрено было бы им и не понравиться после таких стихотворений, каковы, например, "К трубочке", "К пеночке", "Видение", "К Честану" и проч.; в моих, по крайней мере, есть воображение, чувство и чистота слога {Автор "Дневника" просит извинения за нескромность юноши, но исправлять не намерен: еже писах, писах. Позднейшее примечание.}. Да здравствует Москва! [3]

   Губернатор Львов спросил меня: не родня ли мне бывший вятский губернатор Жихарев? Я отвечал, что он родной мне дед и, сверх того, крестный отец. "Так было бы вам известно, что я знавал его в моей молодости, когда он был полковником и командовал полком; а слыхали ли вы когда-нибудь об управлении его Вятскою губерниею и каким образом заставил он вятских лекарей оживить умершую купчиху?". Я объявил, что кое-что о том слышал от Николая Петровича Архарова.[4] "Прекурьезная история! -- подхватил Гаврила Романович, -- я был дружен с дедом С. П. в бытность мою губернатором в Тамбове и слышал об этом происшествии от него самого. Решительный был человек!".

   За ужином Сергей Лаврентьевич не истощался в рассказах, и если б у меня память была вдвое лучше, то и тогда бы я не мог запомнить половины того, что говорил этот в самом деле необыкновенно красноречивый и острый старик. То разъяснял он некоторые события своего времени, загадочные для нас; то рассказывал о таких любопытных происшествиях в армии при фельдмаршалах графе Румянцеве и князе Потемкине, о которых никто и не слыхивал; то забавлял анекдотами о причине возвышения при дворе многих известных людей и неприязненных отношениях, в которых они бывали между собою, и все это пересыпал он своими замечаниями, чрезвычайно забавными, так что умел расшевелить самих Державина и Шишкова, которые, кажется, от роду своего не смеялись так от чистого сердца.

   Между прочим, на вопрос Шишкова, что побудило его отважиться на опасность воздушного путешествия с Гарнереном, Львов объяснил, что, кроме желания испытать свои нервы, другого побуждения к тому не было. "Я бывал в нескольких сражениях, -- сказал он, -- больших и малых, видел неприятеля лицом к лицу и никогда не чувствовал, чтоб у меня забилось сердце. Я играл в карты, проигрывал все, до последнего гроша, не зная, чем завтра существовать буду, и оставался так же покоен, как бы имея мильон за пазухою. Наконец, вздумалось мне влюбиться в одну красавицу полячку, которая, казалось, была от меня без памяти, но в самом деле безбожно обманывала меня для одного венгерского офицера; я узнал об измене со всеми гнусными ее подробностями -- и мне стало смешно. Как же, думал я, дожить до шестидесяти лет и не испытать в жизни ни одного сильного ощущения! Если оно не далось мне на земле, дай поищу его за облаками: вот я и полетел" Но за пределами нашей атмосферы я не ощутил ничего, кроме тумана и сырости: немного продрог -- вот и все".

   Чиновник Неведомский, хромой пиита, над которым беспрестанно подтрунивали товарищи, называя его пиитом-Вулканом, получил неожиданно, по протекции И. С. Захарова, место с хорошим жалованьем и содержанием. По этому случаю он писал басню "Калека и скороходы" и, напечатав ее в небольшом количестве экземпляров, разослал по своим сослуживцам. Эта басня, в роде басен графа Хвостова, оканчивается следующим нравоучением:

   Кому помощник бог,

   Того ничто не отсторонит,

   И будь он хоть совсем без ног,

   А всё другого перегонит.

   Захаров находит, что басня очень хороша.