К Крещенью собрались мы опять все, ибо накануне сего дня возвратилась из Москвы жена моя, ездившая на самое короткое время в оную для покупок в сотовариществе Марьи Семеновны, сестры госпожи Иевской.
Ввечеру сего дня виделся я с соседом своим Матвеем Никитичем и поразился, увидев его в прежалком положении и в великой перемене состояния его здоровья. Уже за несколько времени до сего начал он что-то хиреть и все жаловаться на нездоровье. Болезнь, состоящая, как казалось, в измождающей лихорадке, так его и довольно скоро изнурила, что остались только кости да кожа, я жизнь его висела как на ниточке.
Беспутная в молодости жизнь, а особливо во время гвардейской его в Петербурге службы, а потом проклятые мужицкие долги, в которые он по неумеренности расходов запутался, и наконец самое непреодолимое упрямство ввергнуло его в сию болезнь; а говорят, что много поспешествовало к тому и то, что он, просясь в отставку и желая показать на себе вид больного человека, выпил по совету какого-то бездельника великое количество масла конопного, ибо с самого того времени он и начал уже хиреть и чувствовать себя нездоровым. Я взирал на него с чувствительным сожалением и чудился, что он, при всей своей немощи, затевал еще ехать в Москву для продажи двора своего. Я не знал, как он в состоянии будет ехать и ему того не советовал.
На другой день после Крещенья встревожены мы были опять новым подтверждением, чтоб иметь опасность и повсюду возжечь огни и поставить караулы. Оказавшаяся где-то в Воронежской губернии и в низовых городах язва была тому причиною. А к вящему устрашению услышали мы, что в лежащей верст за 30 отсюда деревне Селюме, на большой дороге к Туле, трое из проходящих лопатников скоропостижно умерли, и что для самого сего деревня сия тотчас была заметана, да и мы принуждены были поставить вновь караулы.
В тот же день случилось у нас в доме одно странное происшествие. Водка, которую обыкновенно пред обедом пивала теща моя, будучи чистою, вдруг сделалась мутна и солона, а отчего -- того найтить и открыть было не можно. Как в таких случаях человек склонен ко всяким подозрениям, то не освободились и мы от того: легко можно было заключить, что водке самой собою соленою сделаться никак было не можно, и надобно кому-нибудь быть, кто б в нее сию соль положил.
Также заключали мы, что соли сей нельзя быть простой, а какой-нибудь наговорной, или того хуже, отравленной каким-нибудь ядом. Известность, что подлость наша склонна к таким бездельничествам и такими наговорными вещами имеет обыкновение людей портить, или к милости преклонять, приводило нас в пущее сумнение. Я сам, каков ни тверд в таких случаях, и как мало ни верил таким вздорам, однако встревожился и тем паче, что сия соленая водка попала, мимо тещи моей, бывшей у нас в гостях, Марье Семеновне Шелимовой. Она первая сие приметила и приведена была тем в превеликую трусость, даже до того, что принуждена была сесть ложку меду.
Я не мог оставить сего дела без исследования и принужден был употребить при том даже строгость против тех, на которых было некоторое подозрение; однако отыскать того никак не мог, да и льститься тем было не можно, ибо кто решится сам на себя сказать и признаться в таком проклятом деле.
Совсем тем думали мы, что произошло это от проклятой в челядинцах наших друг к другу ненависти, и радовались по меньшей мере тому, что открылось сие зло благовременно, и что теща моя сей водки не пила. Итак, если подлинно скрывалось в том какое зло, то благодарили Бога, отвлекшего от нас сию опасность.
Свободное копирование
