15-го числа писал я к ней:
"Слава Богу, теперь пишу я к вам из епифановской своей деревни, в которую мы сей только час приехали и где мы кормим лошадей, отдыхаем и запасаемся провизией и фуражом.
Но прежде описания езды своей до сего места, скажу вам, что прежде отъезда из Тулы случилось с нами два происшествия, одно приятное и веселое, а другое крайне досадное. Приятное состояло в том, что против всякого моего чаяния, посланный на рынок человек притащил с собою пойманного беглеца нашего Степана Лахмыта.
Удивился я, его увидев, и закричал:
-- Что это брат? Отчего ты от нас ушел? И какая тебе была изгона {Изгона, изгони -- обида, насилие.}?
-- Что, сударь! Котовские сказали мне, что вы хотите отдать меня на поселение, а я, испужавщись того, и ушел и ждал, покуда ушлют поселенных, тогда хотел сам приттить.
Что мне с сим бездельником было делать? Драться не хотелось; другого не оставалось, как, обстригши для безопасности {Это считалось позором; на стриженых и безбородых простой народ смотрел как на отступников от старых обычаев и православия, как неопасных, провинившихся людей.}, чтоб опять не ушел, взять его с собою.
Как вздумано, так и сделано. Я, достав ножницы, ну его стричь, и голову и бороду, крест-накрест. Но сей бездельник вздумал еще со мною договариваться, чтоб я не брал его с собою в Шадск, что он туда отнюдь не хочет, а рад умереть в Дворянинове; однако было бы смешно, если бы я его послушал.
Что касается до другого и досадного происшествия, то состояло оно в неумеренном, бесстыдном и бессовестном требовании хозяйки нашей за пребывание в доме ее нескольких часов.
Требование ее было так велико, что она вздурила даже меня, каков я ни терпелив, и я не инако, как с превеликою досадою расстался с нею, заклявшись вперед не становиться на квартиры, не договорившись наперед о заплате за постой.
Но досада сия была не одна в тот день. Ввечеру имел я опять новую: застигла нас ночь в степи и в безводном совсем месте. Сделалось вдруг так темно, что ни зги было не видно и мы принуждены были почти ощупью тащиться и спешить доехать до какой-нибудь деревни, где бы нам ночевать было можно; но никакая не попадалась нам на глаза.
Мы спрашивали у всех, с кем ни встречались, далеко ли село; но сии ровно как сговорились увеличивать мою досаду и сказывали все разное. Один сказывал: верст с 8, а другой, с которым повстречались мы отехав еще несколько, сказал, что с 15 верст.
-- Тьфу, какая пропасть! -- в досаде говорил я. -- Чем бы уменьшаться, а вопреки тому все прибавляется!
И поверите ли, человек двадцать мы спрашивали, и ни один не сказал правды.
Наконец, вехали мы в какую-то реку и стали в пень, ибо за темнотою не видно было нигде въезда, и насилу-насилу, наконец, доехали мы до села Каменки и тут ночевали, дав в сей день лошадям своим добрый трезвон, и бедные принуждены были целых 50 верст бежать без отдыха. А сегодня, продолжая свой путь, опять имели приключение неприятное.
Надобно нам было переезжать одну нарочитой величины реку по мосту, но мост таков был узок, что одно колесо коляски моей хорошенько с него сползло и коляска, повиснув набок, чуть было не полетела совсем в реку.
Не могу изобразить, как настращал меня сей случай. До сего боялся я мостов, а теперь еще больше бояться их буду. Я, не вспомнив сам себя и выскочив без памяти, кричал, чтоб выпрягли скорее лошадей и перетаскивали коляску на себе чрез сей проклятый мост, и насилу-насилу мы перебрались через оный".
Свободное копирование
