Пасха была у нас в сей год в половине апреля, и оная достопамятна сделалась досадою и неудовольствием, которое я имел в первый самый день сих праздников на меньшего своего двоюродного брата Гаврилу Матвеевича, рассердившего меня на себя чувствительным образом.
В сем молодом человеке, на которого сначала я всех более надеялся, ибо он казался сколько-нибудь поумнее прочих, к особливому сожалению моему, характер открывался час от часу худший, -- и чем более он возрастал, тем становился дурнейшим.
Будучи с самого малолетства воспитан с великим небрежением и очень худо, и привыкнув смаленьку допивать остатки из рюмочек, наследовал он от отца своего все дурное в нем бывшее, а из хороших его свойств ничего. А как и гвардия, в которой он служил, нимало его не поправила, а испортила еще более, то не успел он начать приходить в лета, как и оказались в нем свойства завистливого. своенравного, вздорного, вспыльчивого, упрямого, лукавого, ненавистного, корыстолюбивого, враждебного и такого человека, с которым трудно было ладить.
Покуда, он был молод, до тех пор имел он ко мне должное почтение и уважение, и я им был доволен, и он следовал во всем моим советам. Но как сие людям его, находящим в том свои интересы, когда господа между собою ссорятся, было неприятно, а они охотнее хотели видеть его самовластии и ни от кого ни в чем независимым, дабы самим им управлять им было можно; то не успел он подняться на ноги, как и начали они мало-помалу его к тому приготовлять и всякими бездельническими выдумками и клеветами впивать в него на меня злобу; и вскоре действительно до того довели, что он со мною рассорился.
Я, не зная всего, а примечая только за несколько времени некоторую отмену в поведении сего молодого человека против меня, дивился только тому и, ведая, что я не подал и не подавал в досаде на себя ни малейшей причины, не понимал, за чтобы он по-видимому на меня дулся; но в помянутой праздник доказал он всем себя прямо.
Случилось сие при разговоре о пастухах и дело стало на них. Ему, по заведенной давно уже очереди, следовало в сей год становить опять своих пастухов; но он вдруг и несправедливейшим образом запировал, и не только не хотел ставить оных, но будучи всех нас моложе и прямо еще молокососом, вздумал всеми нами играть, над нами насмехаться, нас нимало не уважать, а становить самого себя из всех первым и все сие сопрягать с невежливостью и такою грубостью, какой все мы от него нимало не ожидали.
Не могу изобразить, как мне все сие было досадно, а особенно, когда из нескольких слов, проговоренных им в неистовстве, я мог заключить, что я кем-то ему был оклеветован и ему то обо мне внушено, чего у меня никогда и на уме не было.
Словом, я так был им в сей день раздражен, что не хотел впредь с ним, как с негодным и неблагодарственным человеком, иметь никакого дома, а презревши, оставить его собственному произволу, хотя то было мне очень больно.
Но, по счастью, ссоришка сия продлилась не долго, но на той же неделе кончилась. Не успела сойтить с него дурь, как увидел он, что поступил против меня и против всех крайне дурно и глупо, и начал сам уже к нам забегать и стараться опять с нами поладить; на что мы хотя тотчас и согласились, но худое мнение, вперенное (в) нас о себе, не мог уже он истребить из нас до самого конца своей жизни.
Свободное копирование
