В церкви была накаленная атмосфера. Все ожидали, что будет дальше. Епископы, получившие петицию, по сигналу сверху давали отзывы в Патриархию, причем большинство отзывов, разумеется, были составлены в духе, угодном светскому и духовному начальству. 24 декабря 1965 года последовала резолюция Патриарха: «Священники Московской епархии Николай Эшлиман и Глеб Якунин обратились к нам с так называемым „Открытым письмом“, в котором предприняли попытку осуждения деяний Архиерейского собора 1961 года, а также действий и распоряжений церковной власти.
Не дождавшись какого-либо ответа на свое письмо, они самовольно разослали его копию всем епархиальным архиереям, пытаясь нарушить церковный мир и произвести соблазн в церкви.
Тем самым составители письма не выполнили данное ими перед рукоположением обещание (присягу) „проходить служение согласно с правилами церковными и указаниями начальства“.
Получившие копию письма архиереи присылают в Патриархию свои отзывы, в которых выражают свое несогласие с содержанием письма и возмущаются действиями двух священников, посягающих на церковный мир.
Ввиду изложенного поручить Преосвященному Митрополиту Крутицкому Пимену указать составителям письма на незаконность и порочность их действий, направленных на соблазн Церкви, и на соответствующем докладе Преосвященного иметь о священниках Н. Эшлимане и Г. Якунине особое суждение.
Резолюцию сообщить циркулярно всем Преосвященным»[1].
Тем не менее священников пока не трогали. Косная и тяжкая на подъем бюрократия, видимо, была озадачена и никак не могла сообразить, что надо делать и что следует предпринять. Наконец в мае оба священника опять были вызваны к Митрополиту Крутицкому. На этот раз в кабинете присутствовал при беседе его секретарь. В этом отчасти виноват был я, так как в своей статье «Час суда Божия» я привел слова Митрополита: «Что вы стену лбом прошибить хотите, что ли?». В связи с этим Митрополиту в Совете было сказано: «Неужели вы действительно могли это сказать?»
А один из архиереев говорил по моему адресу: «Он пишет статейки, а из-за него летят архиереи». Впрочем, у страха глаза велики. Никто из-за моих статеек не полетел, а улетел лишь я сам: сначала в тюрьму, потом в лагерь, потом в вынужденную эмиграцию. А архиереи остались на месте.
Свободное копирование
