Осень 1963-го и 1964 годов очень плодотворное время в моей жизни. Между писаниями диссертаций и жизнью в «проходном дворе» я написал в это время «Письмо Митрополиту Никодиму о социализме», большую теоретическую статью «Топот медный» и «Монашество и современность», о которой я уже упоминал выше, изданную Преосвященным Иоанном Шаховским в Париже под названием «Защита веры в СССР», которая вскоре стала передаваться по радиостанциям Би-Би-Си.
Я как-то спросил у мачехи Екатерины Андреевны: «Как вы думаете, что сказал бы обо всем этом отец?» Она мне ответила дипломатично: «Трудно сказать».
15 октября 1964 года — знаменательная дата. В этот день юбилей. 150 лет со дня рождения Михаила Юрьевича Лермонтова.
Я был в этот день в небольшом Никольском храме. После литургии отец Димитрий отслужил панихиду. Так хорошо молилось за панихидой, и так ясно чувствовался в это время дух Лермонтова.
После панихиды отец Димитрий, поминавший убиенного раба Божия Михаила, сказал старушкам, которые нам подпевали:
«Мы сейчас молились за человека, который умер более ста лет назад». Недоумение старушек: «А разве тогда убивали?» Я сказал: «На дуэли». Старушки закивали головами.
Мы вышли вместе с отцом Димитрием. По дороге он мне сказал: «Во время панихиды я так ясно себе представил, как лежит он под дождем убитый, после дуэли». Дошли до угла. Купили газету. И здесь узнали о снятии Хрущева, которое произошло накануне. Знаменательная дата. Опять новая эра.
«В боренье падший невредим,
Врагов мы в прахе не топтали,
Мы не напомним ныне им,
Что знают древние скрижали.
Они не узрят Немезиды
Народной гневного лица
И не услышат песнь обиды
От лиры русского певца».
Этими пушкинскими стихами я начал статью о Хрущеве после его отставки; я озаглавил ее «Святая Русь в эти дни». Желая быть вполне объективным, я подчеркнул его великие исторические заслуги перед Россией. Смелое выступление против культа Сталина и разоблачение его злодеяний. Дело, за которое Хрущев заслужил вечную благодарность потомков и которое положило начало движению мировой политической мысли, которое продолжается по нынешний день. Затем освобождение из лагерей миллионов людей, чему я сам был свидетелем.
Затем элементы заботы о народе, установление пенсий престарелым, начало большого жилищного строительства. За все это русский человек может сказать Никите русское спасибо.
Конечно, наряду с этим самодурство, начальственные окрики, попытки командовать в литературе. Но теперь этого уже никто не боялся. С падением культа Сталина пал страх. Выше мы говорили о карах, обрушившихся на растратчиков, фарцовщиков и виновников фашистских зверств. Это, конечно, было дико, непродуманно и очень жестоко. Но ведь все-таки нельзя сказать, что необоснованно. С любой точки зрения расхитители казенного добра, взяточники и палачи, даже с учетом всех смягчающих вину обстоятельств, о которых я говорил выше, — грязная публика, и какие-то меры против них предпринимать было нужно.
И наконец, борьба против религии, — это, пожалуй, самое темное, что принес Хрущев.
Мы, люди церкви, после отставки Никиты воскресли духом, и недаром его отставка произошла в столь чтимый русским православным народом праздник — в праздник Покрова Божией Матери.
Для меня отставка Никиты была спасением: несмотря на «трудоустройство в аптеке», мой арест при продолжающейся антирелигиозной кампании был неминуем. Речь могла идти лишь о некоторой отсрочке, вызванной боязнью иностранного общественного мнения, с чем при Никите (да и потом) очень считались.
Сразу почувствовалась новая «оттепель». Еще больше развязались языки. Один мой приятель, вообще говоря, очень боязливый человек, сказал: «С 58-й—10 статьей кончено. Сталина ругать можно сколько влезет, Хрущева тоже, а этих никто не знает, кто они такие». Из уст в уста передавалась острота Черчилля, брошенная им в одном интервью: «Самый болтливый в мире диктатор ушел, не сказав ни одного слова». Впрочем, и преемники его притаились. В течение года о них не было ни слуху, ни духу. Как сказал мне один шофер: «Эти спрятались куда-то. Кто их знает».
Интересна одна из легенд, сложенная в это время в народе.
Вообще в этом политическом фольклоре иной раз раскрывается христианская, не угасшая и сейчас, сущность народной души.
О Ленине была сложена легенда, что якобы он велел не расстреливать Каплан, а в дни отставки Хрущева носителем христианского духа по воле народа стал… кто бы вы думали?… Молотов. Народное сказание гласило, что якобы Никита лежит в больнице, а к нему ходит и его успокаивает выгнанный им отовсюду за несколько лет перед этим Молотов. Молотов — один из самых жестоких и коварных деятелей сталинской поры как носитель христианского милосердия. Как тут не повторить вместе с Гусом: «Sancta simplicitas».
Бедный, бедный, вечно обманываемый и добрый, добрый русский народ!
Свободное копирование
