Разные происшествия - 10

Письмо 131-е.

   Любезный приятель! Как в предследующем моем письме я еще всю историю 1769 года не докончил, и довел ее только до половины августа и остановился на том, что мы, возвратясь из Алексинской своей деревни в Дворяниново, собирались на Успеньев день угощать у себя, обещавшую к нам быть и вместе с нами в сей день разговеться, госпожу Полонскую; то, продолжая теперь с сего времени свою историю, скажу, что помянутая госпожа к нам действительно тогда и приезжала, и мы, возвратившись в сей день от обедни, нашли ее уже у себя, вместе с приехавшим к нам, совсем неожидаемо, и господином Гурьевым с сыном.

   Как она домашних моих с того времени еще не видала, как я у ней был и хлопотал так много по межеванию, то увидевши их, первые ее слова были об оном, и каких, и каких благодарений не насказала она им за меня. Истинно ажно было стыдно слушать все сие, и я ушел в другую комнату.

   Препроводив с сими милыми и любезными нам гостями сей день очень весело, и проводив их от себя, принялся я на другой день за приятнейшее для меня упражнение, а именно за снимание яблок со всего моего нового, молодого и мною вновь насажденного большого сада.

   В оном родилось в сей год плодов уже довольно, и как они все поспели, то хотелось мне все их скорее снять и не допустить до того, чтоб обиты были они также ветром и бурею. И какое удовольствие было для меня видеть их в кучах, яко награду уже за труды и старания мои. Я не мог наглядеться и налюбоваться оными, а особливо наилучшими из них породами, каких было таки довольно.

   Другое мое занятие было в предпринимании одного опыта. На некоторых тюльпанах моих родились и убережены были в сей год семена в их капсюльках.

   Нашед в книгах, что можно их сими семенами размножать, и хотя медленно, но иметь при том ту выгоду, что произойдут многие новые и оригинальные роды, восхотелось мне предпринять с ними сей опыт и посеять оные на особой грядочке. Сие я в сие время и учинил, и не раскаивался впоследствии в сем предприятии.

   Я дожидался, правда, их целых пять лет. Но за то имел удовольствие видеть не только превеликое множество у себя тюльпанов, но и действительно происшедшие от них многие новые и совсем оригинальные роды, из которых иные были очень хороши, и наградили меня с лихвой за долгое их ожидание и за все хлопоты, какие я имел с ними в сии годы, пересаживая их с места на место, и всякий год выкапывая и разбирая.

   Впрочем, не успел я от прежних моих трудов и последних поездок моих еще хорошенько отдохнуть, как навязались на меня новые хлопоты. Прискакали без души звать меня опять на межеванье и я принужден был, опять оставя все, туда ехать. Но как история езды сей в подробности описана была мною тогда в письме к приятелю и описана так, что вы, читая ее, может быть не однажды усмехнетесь; то и помещу я ее здесь точно теми словами, какими я ее тогда описывал.

   "Скажите мне,-- писал я тогда к своему приятелю,-- не можете ли вы мне дать суд на нынешние обстоятельствы?

   "Межевые дела меня совсем замучили. Недавно принужден я был целую неделю и более за чужими делами прохлопотать и проволочиться. После того ездил в свою деревнишку, там снимал план, и исчислял, и хлопотал, а оттуда, приехав, не успел съездить в свое Коростино и после того мало-мальски с духом собраться, как вчера, гляжу, опять кто-то верхом на двор, и мне сказывают, что из Каверина староста приехал.

   -- "Так! уже право так! закричал я; ото уже опять межеванье! я и не обманулся. Староста приходит и говорит, что межа до них дошла, и что сделалось у них в одной пустоши сумнительство и, кланяяся, просит, чтоб приехал к ним я и не оставил их в теперешней нужде.

   "Что было мне делать! Дело это было совсем не мое. В этом Каверине не имею я никакого участия, а только имеет большое участие дядя родной жены моей, Александр Григорьевич Каверин.

   "Он просил меня, чтоб прислать к нему в Козлов, когда дойдет межеванье до них и хотел сам приехать. К нему давно уже и послали, но он еще не бывал. Подъемы тяжелые, а из Козлова не скоро-таки и доедешь.

   "Итак, хоть дома крайние были недосуги, однако хотелось мне сделать ему в этом случае услугу и туда съездить, и посмотреть, дабы не могло чего-нибудь проронено быть.

   "Таким образом, севши сегодня ранёхонько в свою одноколочку, поскакал я туда. Туман был преужасный и холодновато. Чуть было дорогой не ошибся и не заблудился. Подъезжая к Балыматову, наехал я брата своего Михайла Матвеевича. Он также на белом своем коне ехал на межеванье и позади его поляк, с пипкою во рту.

   -- Что, брат, не затем ли и ты, зачем и я, едешь.

   -- "Да, братец, Хвощинской присылал, чтоб я ехал в Волохово, для разбирательства нашего спора".

   -- Хорошо братец! Поезжай и ломай дела, как лутошки, а я еду в Каверино, за чужое хлопотать.

   "В самое то время гляжу, смотрю, скачет Раевскаго поверенный, самый тот, с которым мне по Каверину дело иметь надобно будет.

   -- Ты что, друг мой?

   -- "Я, сударь, к вам было ехал, засвидетельствовать верющее письмо."

   -- Хорошо! Да где взять чернил и пера, здесь поле.

   -- "Ну, сударь, так и быть."

   "Потом разспрашиваю я у него о тамошних обстоятельствах, он мне их сказывает, и я мог некоторым образом заключить, что у них на уме.

   "Разставшись с ними, продолжал я свой путь и наконец доехал до Каверина. Староста дядин первый мне в глаза; сказывает мне, что межеванья у них сегодня не будет и что межевщик межует в другом месте.

   -- Хорошо, говорю я, так нам же лучше. Мы между тем объездим вашу землю и посмотрим рубежи. Ну, сказывай же мне, есть-ли у тебя крепости и знаешь-ли сколько за вами дачи?

   -- "Крепостей, сударь, у меня никаких нет, а и сколько дачи, где мне, сударь, знать, знает про то барин."

   -- Ну, слава Богу! закричал я; когда ты не знаешь, а мне, постороннему человеку, подавно неизвестно. Поехать, знать, к Ивану Федоровичу. Он человек старый, давнишний здешний житель и помещик. Он знает.

   -- "Хорошо, сударь", говорит староста. А другой мужик подхватил: "Ну то-то, сударь, голова умная! тут-то толку-то добьетесь!"

   "Изрядная рекомендация, думаю я сам в себе, однако велел старосте за собою приходить на двор к Ивану Федоровичу, и поехал.

   Иван Федорович человек был мне знакомый, известный хлопотун и скороговор, мужичок маленький, старенький, рябенький, худенький, но совсем тем изо всех живущих тут, господ Кавериных едва ли не богатейший и в дачах села сего наибольшее участие имеющий. Но Ивана моего Федоровича дома нет, он у соседа, однако побежали за ним.

   "Бежит мой. Иван Федорович и с ним сосед его, молодец Каверин же Михайла Федорович.

   -- "Милостивый мой государь, милостивый государь, замучил я тебя! много, много одолжен; чем отслужить?" и понес сим образом далее рассказы мне точить; а я будто для его приехал! Ну хорошо! Михайла Федорович тотчас откланялся, спешит ехать, гулять с какими-то товарищами под Зарайск -- а что дома делается, до того нужды нет, а и мне не было нужды.

   "Не успели мы остаться, как Иван мой Федорович хлопотать, суетиться. "Малый! малый! яблок подай! груш, дуль! Дурак! не тех яблок. Подай какого-нибудь наливца, столик сюда... тарелку"... и так далее.

   "Хорошо, думаю я сам в себе, дуль я у тебя поем; но я ведь еще не обедал, посмотрю, накормишь ли ты меня? Правда, подают яблоки и до обеда, а обедать еще и рано, девятый только час. Еще успеется, думаю в себе, а между тем поговорить что-нибудь.

   -- Ну, Иван Федорович, говорю я ему, я не за тем приехал, а что у вас межеванье?

   -- "Да, отец мой межеванье! вот плут, такой, сякой! Не мог ничего достать. Самый криводушник, этакой души не привидано. Я человек старый!.. Мы разбранились... я рожь сжал... ничего не знаю". И сим образом занес чепуху преужасную.

   "Что это такое? думаю я сам в себе, в этом толку не будет. Однако вышло наружу такое обстоятельство, которое меня думать заставило, а именно: что он недавно с дядею Александром Григорьевичем в степной деревне поссорился ужасно и бранит его немилосердо. И так было мне дурно, что я к нему приехал. Однако дача у них общая и владение чрезполосное, и я принужден был о их ссоре позабыть, а добиваюсь только у него о наступающем межеванье. Но у Ивана моего Федоровича не то на уме. По старой привычке одно слово другое погоняет: тарата, тарата, тарата, а слушать нечего.

   "Нетерпеливость меня наконец взяла, говорю уже ему не путным образом: "пожалуй, оставь все постороннее, станем о деде говорить".

   -- "Ну отец мой; ну отец мой!

   -- Ну! отец твой! скажи-ка ты мне, где межевщик теперь?... Когда будет межевать здесь?... Виделся ли ты, сударь, с ним?... Какой спор был у вас с Раевскими?... Сколько у вас дачи?.. сколько пустошей?... естьли окружная? Эти вопросы затмнили у него все понятие; он прежде говорил скоро, а тут удвоил еще слов поспешность. Татата, татата, татата и вышло наконец, что всего того он не знает и так как бы он не тутошный владелец был и межеванье от него еще за сто верст было.

   -- Боже мой! сказал я, что это за владельцы! Не знают сами своей дачи и ничего, одним словом, не ведают.

   -- Как это вам не стыдно! продолжая, говорю я, люди вы старые, век изжили дома, а по сю нору дачи у вас невыписаны. "Вот тот виноват, то сёсь виноват".-- Нет, говорю я, все вы виноваты; да по крайней мере изготовились ли вы к межеванью?... Есть ли у вас поверенные? Даны ли им верющия письмы? поданы ли сказки?

   -- "Нет".

   -- Так! я уже знаю, что нет, да чего же вы ждете?

   -- "Да на что мне поверенного и верющее письмо? Я сам дома".

   -- Вот то-то хорошо, говорю я ему, сам по межам везде и таскайся.

   -- "Да как его написать? я не знаю."

   -- Вот так-то лучше скажи, говорю я ему. Так сыщи-ка лучше бумажки и садись, напиши, а я тебе буду сказывать и после засвидетельствую.

   Между тем как мы с ним все сие говорили, пришел старик другого соседа, поверенный Андрея Ивановича Каверина. Тот не успел войтить, как мне в ноги.

   -- "Сделай, батюшка, милость, избавь меня от увечья".

   -- Что такое? спрашиваю я у него. Он опять мне в ноги, и опять сделай я над ним, бедным, милость, а то уже ему в бок несколько ударов досталось. Вышло наконец, чтоб написать ему сказку.

   Поверитель, истинно сжалился я на бедного старика, который по справедливости всех их тут был умнее, и говорю:-- вот у меня сказка есть, списывайте с нее.

   -- "Хорошо батюшка. Да кто нам ее напишет?"

   Я спрашиваю, нет ли какого писца? однако не тут-то было. Что мне оставалось делать? Ох вы! вы, вы! сказал я тогда, и положил сам уже им написать сказку.

   Насилу нашли бумаги, насилу перо, насилу чернила.

   Между тем покуда я писал, принудил я хозяина своего одеваться и говорю, чтоб он ехал со мною в поле. Беспрекословно он тогда уже моему приказанию следовал, послал за лошадьми и сам стал одеваться.

   Написав сказку, собрался хозяин мой писать верющее письмо. Я принужден был ему от слова до слова сказывать, и как бы то ни было, но наконец мы с ним написали, хотя, правду сказать, писец он не из прытких и много на то походит, как пословица лежит: "набродил как курица", но это не мешало. Надлежало тогда ехать в поле, и мы собирались...