ПИСЬМО 127-е
Любезный приятель! Наполнив последнее письмо мое все почти одними безделками, надобно же рассказать вам теперь и дело. Как г. Рахманов обещал выехать в поле в последующий день, то, проснувшись, радовался я, что была опять прекрасная погода, но страшился, не происходило ли в прошедший день подобного тому ж у г. Рахманова в доме, что было у г. Тараковского.
Известно было мне, что не только поехавшие к нему тогда гости любили также тешиться и забавляться, как г. Тараковский, но что и хозяин не редко впадал в болезнь тому подобную; и так за верное почти полагал, что ежели гости у него ночевали, то все они были тогда с похмелья, а потому и боялся, чтоб сие не удержало опять г. Рахманова от езды на поле.
И я во всем том ни мало не обманулся. Посыланный к нему человек привез к нам известие, что все гости и тогда еще были у Рахманова и что накануне того дня была у них прямо веселая компания, так что и тогда еще лежали почти все в лежку от того, и г. Рахманов велел просить, чтоб я его в сем случае извинил, и обещал уже наверное выехать на утрие.
Не могу изобразить, как мне и брату моему было тогда на него досадно и как бранили мы тогда и его, и всех гостей его, и все их куликанье {Пьянство.} и бражничество. Уже жили мы целую почти неделю по пустому и для одного сего Рахманова, и упускали чрез то наилучшее время к обратной езде в свои домы. Досада моя была так велика, что мне не хотелось ни за какое дело приняться, а потому, чтоб не так было скучно, то почти против хотения своего согласился в этот день опять ехать к приславшему нас звать к себе опять обедать г. Тараковскому, которого нашли мы лежавшего даже в постели и насилу вставшего от похмелья. Мы пробыли у него весь сей день, и тем охотнее, что он не был уже таковым, как в прошедший день, но в полном и совершенном своем разуме.
Наконец наступил и последующий важный и решительный день. Судьба восхотела сделать его, власно как нарочно, со всех сторон для нас трудным. Самая погода переменилась, и из прекрасной сделалась самою скверною, холодною, ветреною, пасмурною и ненастною.
Я остолбенел почти, увидев сие и услышав шум и свист ветра еще ночью при просыпании, ибо думал, что в сей день сия дурная погода к выезду на поле не допустит г. Рахманова.
-- Понесет ли его нелегкая! -- думал и говорил брат мой, -- этого бушму {Бушма -- брюква, толстая женщина, толстуха -- здесь презрительно.} и брюхана {Брюхан -- толстопузый, пузан.} в такую дурную погоду.
Я сам был такого же мнения и не спешил нимало одеваться и готовиться к езде в поле. Но все мы в сей раз в заключениях своих обманулись. Г. Рахманов был на сей раз так честен, что сдержал свое слово, и несмотря на всю дурную погоду, выехал.
Сперва сказали было нам, что он вовсе не поедет; и сие так меня вздурило, что я, разбранив и разругав его заочно, положил сам собою все кончить и послал приказчика некоторые недорезанные черты дочерчивать, а сами расположились уже за непогодою в поле в сей день не ездить; но как же нас встревожили и удивили другие, прибежавшие сказать, что Рахманов уже со двора выехал и в степь отправился.
-- Давай, давай скорей одеваться, -- закричали мы, -- седлай скорей лошадей!
И как по дурной погоде и по короткости времени было тогда не до уборов, то сел я в тулупе, в каком ходил, на лошадь, надев на себя только фуфайку и сверху епанчу и укутавшись сколько мог лучше от стужи; а в таком же убранстве был и мой брат и слуга третий, с нами тогда только приехавший, ибо за короткостию времени и за отсутствием приказчика и взять множайших людей с собою было некогда и некого.
Свободное копирование
