Она и действительно все так сделала, как говорено было, и дней через пять возвратившись назад, тотчас и прилетела ко мне, с нетерпеливостью и крайним любопытством ее дожидавшемуся.
-- Ну, что, моя голубка, Ивановна? спросил я ее увидев. ездила ли ты, и что вестей?
-- "Целый короб привезла их к вам, барин! отвечала она: и все хороших. Полюбиться вы им полюбились всем. Они все вас хвалят, говорят об вас хорошее и довольны всем вашим поведением".
-- Неужели? спросил я: слышала ты тоже и от невесты самой?
-- "Ну нет! отвечала на сие Ивановна. И надобно солгать, ежели сказать, что слышала все тоже и от самой невесты. От сей, по молодости ее, трудно сего добиться. Она, как ни была ко мне до сего ласкова и как меня ни любила; но с того времени, как узнала о моем сватовстве, и смотреть на меня и говорить со мною не хочет. И ей, что ни говори, так либо молчит, либо плачет, либо, застыдившись, уйдет прочь. От ней не могли еще того и все родные ее добиться, чтоб она сказала, каковы вы ей кажетесь. Но по крайней мере и то уже хорошо, что она не противится и не просит, чтоб сие дело оставили. А когда б противны были вы, так бы верно она сказала. Вот вам все, что я могла узнать об невесте вашей. А впрочем грамоте она мастерица и читать и писать умеет и когда заставляет ее матушка, то читает и книги. Сама же Марья Абрамовна охотница и любит читать книги, а притом и очень богомольна".
-- Ну, это хорошо, сказал я. А о нраве-то, Ивановна! распроведывала ли ты?
-- "Распроведывала и расспрашивала кое-кого и о том, батюшка. Но это всего труднее еще узнать, и по молодости ее нельзя и судить еще о том. Теперь она кажется хорошего и ласкового нрава, так как и матушка ее, очень хорошего нрава и поведения; а вперед как вырастет, Бог знает, какова будет, это не можно еще никому узнать. Нравы, как известно, с летами переменяются. Также и о склонностях ее нельзя еще ничего судить".
-- То-то и дело, сказал я и задумался, а она продолжала далее:
-- "А то только я слышала, что она рукоделка, не ветрена, не резва; любит заниматься чем-нибудь, и в домашнем хозяйстве матери уже во многом помогает".
-- Это все хорошо, сказал я опять, перехватив ее речь. Но нрав-то, нрав-то и неизвестность его ужасно меня устрашает! Ну, если она да дурного будет нрава, что ты тогда изволишь? Разве уже в этом случае полагаться на волю божескую и свое счастие?
-- "Конечно, сказала она: другого не остается, и нрав узнать во всякой невесте трудно, кольми паче у такой молодой".
-- То так, сказал я: кто их узнает; в девушках во всех правы хороши, как говорят; но после-то выходит часто иное. Но что ж еще скажешь ты мне, Ивановна?
-- "А то, что товарищ ваш, с которым вы приезжали, им всем как-то не очень нравился. И слава Богу, что вы мне сказали, что случилось это нечаянно и что вы по неволе принуждены были взять его с собою. Этим успокоила я их; а то было это им не очень приятно, и они понегодовали и на вас за то".
-- Вот изволь, пожалуй! сказал я: что он мне наделал, и теперь напоминаю я, что он с умыслом там себя дурачил, и так себя вел, как я нимало не ожидал от него. Но о деде-то самом, как же они думают и что с тобою говорили?
-- "Что, батюшка, о деле-то самом и теперь говорят они все тоже, что говорили прежде,-- что по молодости ее начинать его никак еще не можно и что прежде о том и думать они не хотят покуда не совершится ей 13 лет".
-- Но когда ж это будет?-- спросил я
-- "Дожидаться правда и сего не долго, отвечала она. Именинницей вот будет она в великий пост. Итак, все дело, чтоб только подождать до весны".
-- Ну, это куда бы уже не шло, сказал я. Можно и до лета, а хотя и до осени еще свадьбою подождать. Пускай бы себе подрастала она. Я с сам тем более мог бы иметь времени исправиться всем и приготовиться к свадьбе.
-- "То так, батюшка, подхватила Ивановна. Но страшно, чтоб в это время не произошло и там от злых людей каких-нибудь каверз. Мне и так уже отчасти слыхнудось, что есть у них там соседка, и приятельница им, по имени Аграфена Иваноана, и что этой старушке, Бог знает, что-то вздумалось разбивать все наше дело. Для меня удивительнее всего то, что не видав вас в глаза и не зная вас нимало, а корит вас всячески; и когда уже не чем иным, так уже сущей и смешною небылицею. Затем и наскажи на вас; да ком уж?-- самой Александре Михайловне, что вы и колдун-то, и чернокнижник, и Бог знает что".
-- Что ты говоришь?-- захохотав сему, воскликнул я... -- Неужели в самом деле?
-- "Точно так, говорила она. И я сама уже тому смеялась, смеялась, да и стала и мне старушка эта ни весть как досадна. Как это можно молоть такой вздор и внушать его ребенку... А та, по молодости и но любви своей к ней, поверив тому, и ну плакать".
-- Ну спасибо же этой Аграфене Ивановне, сказал я. Есть право за что спасибо сказать. Да не с ума ли она сама спятить изволила? И сходно ли с разумом поверить тому, если б кто и стал ей то сказывать. И не глупо ли истинно, чем меня раскорить хочет?... Но неужели и сама мать ее тому же. верит?
-- "И! нет, отвечала она. И как можно этому верить. Однако, как бы то ни было, но все неприятны и опасны такие каверзы, а потому и кажется, что им все еще хочется получить более времени об вас хорошенько и обстоятельнее распроведать".
-- Пожалуй, сказал я, распроведывай себе, как хотят. Чего нет, то и будет нет, и злые люди что ни стали б выдумывать и сами от себя затевать, но правда сама собою после откроется. Досадны только этакие глупцы и негодяи!... Ха! ха! ха! Уже в чернокнижники и в колдуны меня пожаловали! И можно ли чему глупее и смешнее такого вздора быть? А все, небось, потому, что я охотник до книг, до наук и до всяких рукоделий и знаю кой-какие хитрости.
-- "Конечно, сказала она. И у нас-таки между чернью мало ли какого вранья об вас".
-- Что ты говоришь, Ивановна?-- Ну, не знал же я... Право не знал, что и от знания наук можно нажить себе молву дурную... Ха! ха! ха! Но воля их, и чтоб они ни говорили, но с науками не расстанусь я ни для кого и ни для чего в свете! Ну, как же, сказал я наконец своей свахе: так нам и быть, и опять остаться ни на чем?
-- "Видно, что так, отвечала она мне: но по крайней мере не далее, как до весны, или до лета. А тогда мы можем и опять приступить к ним.
-- Конечно,-- сказал я: а между тем не трафится ли еще и другая какая невеста!.
Сим кончилась тогда наша пересылка; а как нечувствительно письмо мое достигло до обыкновенных своих пределов, то дозвольте мне и оное сим кончить, и сказать вам, что я есмь, и прочая...
Свободное копирование
