Записки рыболова-любителя - 308

Из Владимира я написал письмо Горну. Что меня на это подвигло? Затрудняюсь сказать. Привычка уже выработалась, что ли, - отзывы да рецензии писать?

г. Владимир, 18 августа 1981 г.

Глубокоуважаемый Виктор Федорович!

Пишет Вам читатель Вашей книжки "Характеры Василия Шукшина" (я купил её этим летом в Бийске, будучи в отпуске на Алтае).

Книжка в целом понравилась, чувствуется Ваша любовь к Шукшину и доскональное знание его творчества. Пересказ и комментарии у Вас органично сливаются с цитатами из Шукшина, но есть места, вызвавшие у меня чувство досады. Моя точка зрения по поводу этих мест, разумеется, субъективна, но мне захотелось её Вам высказать - может быть, она Вас заинтересует и окажется чем-то полезной.

Вот одно из таких мест.

На стр. 99 Вы пишите по поводу рассказа "Верую": "Между попом и Максимом происходит разговор, далёкий от религии. Истинно русский разговор о смысле бытия, о добре и зле, о душе человеческой..."

Простите, но почему Вы полагаете, что этот разговор "далёк от религии"? Разве вопросы смысла бытия, добра и зла и души человеческой не являются как раз основным предметом религии? Максим Яриков во всяком случае интуитивно понимает, что это так, и поэтому-то идёт к попу, а не к председателю колхоза, допустим. И поп у Шукшина говорит Максиму: "Ты правильно догадался: у верующих душа не болит" (Вы, кстати, сами цитируете это место).

Красным словцом выглядит эпитет "истинно русский" применительно к характеристике этого разговора. Уж точнее было бы сказать "истинно религиозный", хотя, разумеется, в яркой национальной окраске.

Далее Вы пишете: "И оказывается, что этому попу "ничто человеческое не чуждо", а имя бога, в которого он верит, - жизнь" (у шукшинского попа Жизнь с большой буквы). Это Ваше "и оказывается" создаёт впечатление, что позиция попа в беседе с Максимом выглядит для Вас удивительной и неожиданной. Она, может быть, и удивительна, противоречива, но не в этом месте. Ведь сказал Христос: "Я есть Путь, Истина и Жизнь", и поп в своём окончательном кредо по существу не отходит от позиций христианской религии.

По Вашему же в этом рассказе поп оказался чуть ли не неверующим.

Но так ли это на самом деле?

Явное попово вольнодумство есть следствие нелёгких для него попыток осмысления Истины. Мучительность этих попыток и роднит, сближает попа с Максимом. Как всегда у Шукшина, как и в жизни, всё непросто, в том числе и разделение людей на верующих и неверующих. И мне кажется - это сам Шукшин говорит устами попа:

"Я говорю ясно: я хочу верить в вечное добро, в вечную справедливость, в вечную Высшую силу, которая всё это затеяла на земле. Я хочу познать эту силу и хочу надеяться, что эта сила победит. Иначе - для чего всё?...

Я такой силы не знаю. Возможно, мне, человеку, не дано и знать её, и познать, и до конца осмыслить."

Здесь ("я такой силы не знаю") шукшинский поп, действительно, впадает в противоречие со своим статусом. Для верующего христианина эта сила и есть Бог, он же Христос, он же Путь, Истина и Жизнь. Но через полстраницы у попа звучит в полном согласии с христианским вероучением: "Бог есть. Имя ему - Жизнь. В этого бога я верую".

Теперь другое место Вашей книжки, о рассказе "Залётный" (стр. 106-110). Позволю себе не согласиться с Вами в ряде моментов.

Ну, во-первых, что это за "доброта того сорта, которая неизвестно чего больше приносит людям - добра или зла"? (стр. 106). Доброта, которая приносит зло, есть нонсенс. Кто-то, конечно, может назвать добротой то, что на самом деле зло или приносит зло, но ведь в нормальных понятиях это не доброта. Вы даже кавычек не ставите, значит, и по Вашему возможна доброта, приносящая зло. Но ведь Вы - критик, Вам следует корректно пользоваться терминами, в соответствии с их смыслом. Конечно, для живости изложения терминологические вольности допустимы и в критической статье, но здесь Вы пишете о вещах настолько серьёзных (смерть и отношение к ней), что небрежное обращение со словами может сильно исказить смысл Вашего отношения к проблеме.

У Вас с одной стороны неизвестно, чего больше приносит эта доброта, с другой стороны - "насколько прекрасна" эта же "неподдельная доброта", с третьей - "насколько она не ко времени" (?). У Шукшина же отношение к доброте совершенно безоговорочное, как к сути смысла всякой жизни, которая "всегда ко времени", потому-то его "странные люди" и стоят нравственно выше всех "нормальных", потому-то и тянет мужиков к Сане Неверову.

Далее. Вы пишете: "Мучительная ненасытимая жажда жизни, которой и отличаются только (?) приговорённые к смерти, делают Саню Неверова по-своему (?) трагической личностью". Вы уверены, что только приговорённые к смерти (и не все ли мы приговорённые к смерти?) испытывают мучительную ненасытимую жажду жизни? По-моему, её каждый раз испытывает всякий одновременно с чувством страха смерти, которое посещает иногда не только приговорённых к скорой встрече с ней.

Всякая смерть человека - трагедия, смерть же человека ещё не старого (Сане 52 года), ожидаемая с осознанием её неизбежности в самом скором времени, - трагедия не знаю, во сколько раз большая. На мой взгляд, у Шукшина Саня Неверов безусловно трагическая личность, а у Вас же - всего лишь "по-своему".

Вы пишете: "страх близкой неминуемой смерти болезненно обостряет её восприятие" Неверовым. Вам, наверное, известны случаи безболезненного необострённого восприятия надвигающейся смерти в непреклонном возрасте, но я думаю, что такое восприятие есть патология, ибо смерть в расцвете сил не естественна и не должна и не может восприниматься безболезненно и необострённо. Саня, конечно, не Бог весть что мудрое бормочет в своей предсмертной тоске, но разве можно его упрекать за это?

Вы пишете: "всё, что он говорит, - сама истина (?), но относится она только (?) к Сане и ему подобным (?). Странным образом охарактеризовали Вы предсмертный вопль Саниной души, являющийся выражением общечеловеческого бессилия перед смертью.

И уж совсем незаконным представляется мне Ваше противопоставление Саниного "монолога" "завещанию старика крестьянина, сумевшего и в последний час свой сохранить человеческое достоинство". Что же, Вы не видите разницы между смертью старика и смертью Сани, между естественной смертью в преклонном возрасте, да ещё такой лёгкой, когда ничего не хочется, и смертью, когда можется и хочется жить?

Вы пишете: "Как ни крути, приходится признать, что культура не слишком много дала Неверову". Возможно, что это и так (о Сане мало известно), но у Вас-то это звучит как непосредственная причина Саниного отношения к своей неминуемой близкой смерти. Но я уже писал выше, что другое отношение было бы патологией, а не результатом воздействия культуры.

И далее, Вы клеймите (извините за выражение) Саню как "тип интеллигента, обладающего знанием, но не обладающего мужеством утверждать в жизни добро и разум", и который, по Вашему мнению, "не так уж безвреден". И это про Саню, с его "прекрасной", "неподдельной добротой", к которому тянулись мужики, и только за то, что он не сумел победить в себе "беззащитность и неустроенность" и не захотел смириться со своей смертью.

"Взрослым человеком он так и не стал", - пишете Вы, полагая, видимо, из-за того, что "Неверову как-то не случилось подумать раньше" о возможности своей смерти.

Ей Богу, это выглядит легкомысленным и несправедливым, даже жестоким приговором Сане. Ведь сказал же Филипп: "Саня - это человек", а Вы его судьбе даже в праве на трагичность отказываете. У Шукшина же, как обычно, нет и намёка на назидательность в Саниной истории, и есть не просто даже сочувствие, а глубокая любовь к Сане и тоска вместе с ним, то самое чувство, "для которого в человеческом языке названия нет", как Вы сами пишете (стр. 109).

Шукшин пишет в другом рассказе: "зачем не отняли у нас этот проклятый дар - вечно мучительно и бесплодно пытаться понять: "А зачем всё?", а Вы Саню за этот дар осуждаете. Ни прожить, ни умереть по-человечески не сумел - таким представляется мне Ваше отношение к Сане, чего, на мой взгляд, ни в коей мере нет у Шукшина. Саня был неподдельно добр, а, значит, прожил жизнь истинно по-человечески, не зря к нему мужики тянулись, а всё остальное не столь уж важно (точнее, в первую очередь важно лишь Филиной жене и бухгалтерше). Умер Саня в тоске - и это по-человечески, а не от недостатка культуры, как Вы считаете.

Похоже, что Вы и сами не вполне уверены в соответствии своей интерпретации шукшинскому взгляду на Саню, когда пишете: "Тут бы можно было и ставить точку, если бы содержание литературного произведения можно было свести к двум-трём мыслям да выжатой из них морали. Но что делать с берёзкой ..." и т.д. Так и осталось неясным, почему же "совсем не сентиментальных мужиков тянуло к Сане". И справедливо заключаете, что в таких случаях "лучше ограничиться цитатой и не пытаться перевести с языка искусства".

Неожиданно для самого себя я написал слишком много по поводу всего лишь двух мест в Вашей книжке. Пожалуй, пора остановиться. Не обессудьте за возможно излишне резкие высказывания в Ваш адрес, но они ведь не публичны, и Вы, конечно, вправе с ними не соглашаться.

Искренне желаю Вам успехов в Вашей работе.

Намгаладзе Александр Андреевич,

38 лет, физик, женат, двое детей.