Хочу особо подчеркнуть, что к этому времени у меня было много оснований полагать, что в результате многочисленных обращений в различные инстанции и оказываемой помощи адвокатом Московской городской коллегии адвокатов Михаилом Мироновичем Черняком КГБ СССР, Генеральная прокуратура СССР и Главная военная прокуратура уже после 1960 г. встали на правильный путь рассмотрения моих жалоб, обращений и ходатайств.
Не буду сейчас слишком подробно разбирать все основания, которые дали мне право так мыслить. Остановлюсь только вкратце на некоторых достаточно убедительных доводах. Правда, не буду скрывать и того, что в это время у меня появилось какая-то тревога. Это чувство возникало в связи с тем, что еще в 1956 г., как читатель может помнить, меня вызвали на Лубянку в КГБ СССР и сделали вид, что предпринимаются надлежащие меры для объективного изучения моего дела.
Тогда, во время одного из приемов, проверяющих мое дело в соответствии с моими заявлениями, в том числе и на имя председателя КГБ СССР Серова, подполковник Шарапов организовал мне очную ставку с Леопольдом Трейлером. Во время этой очной ставки, явно чувствовавший себя в растерянности, Леопольд Треппер был вынужден признаться в том, что во время предварительного следствия он клеветал на меня, давал ложные показания в целях обвинения меня в измене Родины. Подполковник Шарапов, видимо осмыслив, что эта очная ставка не создаст возможности меня в чем-либо обвинить, ограничился всего несколькими вопросами.
Уже тогда, во время моих вызовов в КГБ СССР, я мог надеяться, что принимаются надлежащие меры для пересмотра дела в целях моей полной реабилитации. Моя надежда укреплялась тем более, что сам Шарапов пытался внушить мне, правда в весьма сдержанной форме, эту мысль. Мне уже не следует напоминать, чем закончилась моя надежда пятидесятых годов в 1958 г. В то же время я и сейчас часто смотрю на полученную от Шарапова рукописную записочку от 29 октября 1956 г. Этой записочкой он извещал в ответ на мое письменное обращение к нему от 21 октября 1956 г., в которой я напоминал, что еще в июле 1956 г. я был принят в 3-м Главном управлении КГБ СССР и имел беседы лично с ним. Тогда меня заверили, что вскоре мое дело будет направлено для окончательного решения в ГВП СССР. Я указывал, что прошло уже более четырех месяцев, а я не получил никаких сведений из КГБ СССР. Привожу дословно содержание полученной от Шарапова рукописной записочки:
«Ваше дело со всеми материалами направлено нами 10 сентября в Главную военную прокуратуру. Шарапов».
Получив ее, уже 11 ноября 1956 г. я обратился в ГВП Советского Союза и позволил себе на основании всего услышанного от Шарапова и его «записочки» дословно, одновременно с рядом уточнений, указать: «...можно предполагать, что вопрос о моей полной реабилитации, которой я добиваюсь много лет, должен найти справедливое разрешение».
Свободное копирование
