Когда уже было твердо установлено время нашего «отъезда» из Парижа, Паннвиц решил, что я должен еще раз, в последний раз встретиться с Золя.
Паннвицу к этому времени удалось доказать Берлину, что целесообразно оставить Золя, Лежандра и связанных с ними людей на свободе. Они будут, утверждал он, поддерживать с Кентом радиосвязь, а это позволит немецкому командованию через них получать информацию о положении в тылу отходящей из Франции немецкой армии. Якобы поэтому ему было разрешено их не арестовывать. Эту версию излагал мне сам криминальный советник. Мне казалось, что основной причиной, побудившей Паннвица воздержаться от арестов, в особенности Золя и Лежандра, и их вывоза в Германию являлось то, что он хотел укрепить себе перед ГРУ алиби, учитывая его стремление перейти на «службу» ГРУ. Естественно, ему должно было казаться, что оставление Золя и Лежандра в Париже с заданием связаться с первыми же представителями нашего командования или дипломатической службы явится подтверждением лояльности его, криминального советника, по отношению к советской разведке.
Выполняя задание Паннвица, я встретился с Золя на его новой конспиративной квартире, адрес которой не был известен гестапо, его от Озолса получил только я. Именно здесь я в последний раз увидел «Балтийского генерала», его жену и удочеренную девочку, оставшуюся в результате злодеяний немцев без родителей. Наше прощание было весьма трогательным и очень грустным, ведь я уезжал, не зная, что меня ждет впереди, удастся ли, находясь в руках гестапо, сохранить жизнь и до конца быть преданным Родине, о возвращении на которую я уже так долго мечтал.
Сейчас у меня уже были все возможности покинуть гестапо и Паннвица, остаться в Париже, доказать, что я с успехом сотрудничал с французским движением Сопротивления, спас жизнь многим французским патриотам. У меня было достаточно доказательств того, что я никогда не сотрудничал с немцами не только против моей Родины, по и ее союзников по антигитлеровской коалиции. Все возможности остаться за рубежом, воспользоваться моими деловыми связями для меня были абсолютно неприемлемы. Слишком большое значение для моей Родины и для меня лично, по моему глубокому убеждению, имеет доведение начатой не такой уж простой «игры» до конца.
Значение «игры» я видел всегда в том, чтобы не допускать дезинформации «Центра» направляемыми радиограммами, а, наоборот, стараться, рискуя жизнью, направлять только правдивую, имеющую значение информацию. Да, я был убежден, что, ставя на карту собственную жизнь, я должен стремиться спасти жизнь не только наших разведчиков и связанных с ними людей, но и антифашистов, патриотов любой страны. Я шел еще дальше, я направлял все усилия на то, чтобы Паннвиц, которого я вправе был считать «палачом Праги», завербованный мною и более полутора лет с помощью Отто Баха и Вальдемара Ленца стремящийся собрать достаточные доказательства того, что он «сотрудничал» со мной, не приносил ущерба ни «Центру», ни движению Сопротивления, ни нашим союзникам по антигитлеровской коалиции. Я потом в своем докладе, написанном в Париже и доставленном в Москву для передачи Директору, честно описывал Паннвица, указывал на его преступления и на то, что для своего благополучия, для спасения жизни своей любовницы Кемпы он решился на все, даже на бегство из Парижа в Германию, с тем, чтобы в конечном счете прибыть вместе со мной в Москву.
Свободное копирование
