Моему дальнейшему, во многом сложному и нелегкому проживанию в Марселе я хочу посвятить еще один специальный раздел моих воспоминаний. А сейчас, мне кажется, надо более подробно остановиться на постоянно мучивших меня вопросах, связанных с последствиями провала бельгийской резидентуры, и на тех ошибках, которые были допущены Отто и мною, но не только нами...
Безусловно, я мог предполагать, что нашу работающую рацию немцы могли обнаружить, запеленговав ее в ночь с 12 на 13 декабря 1941 г., а быть может, и раньше, но решили накрыть ее именно в эту ночь. Могли ли последовать аресты тех, кто был захвачен в тот момент гестапо или абвером? Не являлось ли со стороны Отто грубейшим нарушением конспирации назначение встречи в этом доме с людьми, ему не подчиненными?
Как уже известно, после внезапного ареста Хемница, Жюльетты и других, застигнутых в доме № 101 по улице Атребат, явившийся в этот дом на назначенную лично им встречу, случайно избежав своего собственного ареста, Отто незамедлительно направился ко мне, на виллу, а затем, предупредив меня о провале, с невероятной поспешностью отбыл в Париж, продолжая там жить под фамилией Жильбер. Я задумывался над тем, что могло привести и к его провалу. Его видели арестованные и могли на следствии опознать как советского разведчика, хотя, быть может, и не могли назвать гестаповцам эту фамилию – Жильбер. Однако немцы, проверившие его документы, могли запомнить не только его фамилию, но и название фирмы, которую он представлял.
Я оставался еще несколько дней в Брюсселе с целью обеспечить временный перевод на нелегальное положение всех, имевших отношение к резидентуре, а ее саму постараться тоже временно законсервировать, пытаясь тем самым предотвратить возможные последствия начавшегося провала. Мог ли я быть в то время уверенным, что Хемниц на первых же допросах в гестапо не назовет пашу «крышу» – «Симекско»? Имел ли я право вместе с Блондинкой и ее сыном скрываться несколько суток у Шоколадного директора?
Переезжая в Марсель, я сохранил свой паспорт на имя Винсенте Сьерра, а Блондинка – свое удостоверение на имя Маргарет Барча-Зингер. Не следовало ли нам заметить наши «сапоги»? Я понимал, что в части Маргарет это невозможно, так как мы будем все же добиваться ее отъезда в США к родителям.
Возникал невольно еще один вопрос: правильно ли мы поступили, что не ликвидировали в Бельгии, а может быть, и во Франции наши «крыши»? На эти вопросы ответить было мне очень трудно. У меня появлялись и такие мысли: если бы мы ликвидировали наши «крыши», то не могли бы гарантировать неприкосновенность всех тех лиц, которые были связаны с ними не только в Брюсселе, но и в Париже. Список причастных к нашей коммерческой фирме немцы могли установить по имевшимся документам. После ликвидации фирмы их всех без исключения могли заподозрить в принадлежности к разведке. Перевести их на нелегальное положение вместе с семьями было абсолютно невозможно уже только потому, что мы не могли даже объяснить причину этой необходимости. Единственное, на что мы могли обоснованно надеяться, что никто не может дать показания о них как о советских или любых других разведчиках и даже об их участии в какой-либо группе движения Сопротивления. Это действительно было правдой. Поэтому я считал, что мой личный ход, бегство из Брюсселя, даже в том случае, если кто-либо из арестованных даст против меня показания, сможет доказать, что в фирму «пробрался» только один настоящий разведчик.
Свободное копирование
